Вместо этого я развернулся лицом к эпицентру, в один шаг оказавшись рядом с мальчиком. Он сжался на стуле, глаза расширены от ужаса. Я закрыл его спиной, одновременно активируя Живую броню. Кожа превратилась в металлический сплав. Гранитный щит вырос вокруг нас. Многослойная защита из камня и металла прикрыла нас обоих.

Эфирные клинки Воронцова уже летели следом, готовые пробить мои барьеры, и тогда огонь Железнова хлынет через прорехи, найдёт плоть. Я это знал, принимая решение. Но позади меня был ребёнок, а впереди — всего лишь боль. Выбор был очевиден.

В последний миг я успел прошептать, не глядя себе за спину:

— Не бойся, Петька. Всё будет хорошо.

Мир взорвался оранжевым пламенем.

* * *

Пётр прижался спиной к грубой ткани палатки, весь дрожа от ужаса. Перед ним разворачивалась картина, от которой кровь стыла в жилах. Окрашенный пламенем мужчина сражался как одержимый — лицо исказилось от ярости, глаза налились кровью, вены на шее вздулись. Огненные хлысты летали по палатке, прожигая дыры в стенках, от которых тянуло холодным октябрьским воздухом.

— Ты сдохнешь здесь, Платонов! — рычал тот, выплёвывая слова вместе с кровавой слюной. — Я вырву твоё сердце и принесу Соколовскому!

Мальчик сжался ещё сильнее, пытаясь стать невидимым. В кармане тяжело оттягивала ткань склянка — та самая, что дал ему Василий. «Уравнитель. Блокирует магические каналы», сказал тот худой человек с внимательные глазами. «Твой отец заслуживает хотя бы крупицы справедливости».

Для Петра время словно замедлилось. Он видел, как страшный человек поднялся, держась за окровавленный бок. Видел безумие в его глазах. Тот вскинул обе руки и с силой ударил кулаками о землю.

Огненный шар начал формироваться в центре палатки — оранжевое пламя закручивалось спиралью, становясь всё ярче, горячее. Жар опалил лицо мальчика даже на расстоянии.

И тут воевода бросился вперёд, закрывая мальчика своим телом. Пётр видел напряжённую спину, слышал тяжёлое дыхание. Каменная стена выросла вокруг них, кожа на руках Прохора стала металлической, но огонь уже рвался наружу.

В эти секунды в голове мальчика пронеслась вся его жизнь. Воевода помнил его имя — назвал сразу, как вошёл. Воевода пришёл за ним сюда, в самое пекло, рискуя жизнью. Воевода забрал их с матерью из той ужасной камеры в лечебнице Гильдии, где мама плакала каждую ночь, думая, что он спит. Привёз в Угрюм, где Пётр снова смог ходить в школу, где мама больше не вздрагивала от каждого стука в дверь.

Мальчик видел лицо Прохора за мгновение до того, как тот закрыл его собой. Не было там ярости тирана, о которой говорил Василий. Не было жестокости убийцы. Была спокойная решимость человека, готового умереть, защищая ребёнка.

Огонь ударил. Каменные щиты трескались, металлическая защита плавилась. Прохор вздрогнул — часть пламени прорвалась, обожгла его. Но он не отступил, только крепче накрыл Петра собой.

В руках у мальчика была склянка. Всё, что нужно — разбить её о спину человека, который сейчас горел, защищая его. Если магия Прохора исчезнет, следующая атака убьёт его. Отец будет отмщён.

Голос Василия звучал в памяти: «Убийца твоего отца каждый день ходит мимо, а ты должен ему кланяться в ноги. И где справедливость?»

Но следом пришёл голос матери: «Он спас нас, вытащил из той камеры, дал новую жизнь».

Собственные воспоминания нахлынули волной. Прохор на рынке, помогающий старой вдове купить еду. Прохор, машущий ему рукой при встрече на улице. Прохор на школьном собрании, внимательно смотрящий на показательные выступления детей.

А потом — слова Анфисы, той девушки с добрыми глазами, которая говорила с ним, говорила, как с равным, а не глупым ребёнком: «Каждый день мы выбираем, кем быть.