Однако для меня она была прекраснее всех утончённых придворных дам. Я видел, как золотые пряди выбиваются из-под её шлема во время боя, как шрам на щеке становится почти незаметным, когда она улыбается, а морщинки собираются в уголках серых глаз, когда она смеётся над моими шутками. Как её покрытые отметинами битв пальцы нежно гладили волосы Астрид, когда она укачивала нашу дочь, напевая древние песни. Красота — в глазах смотрящего, и любовь делает нас слепыми к тому, что другие считают недостатками.

— Красивая? КРАСИВАЯ⁈ — хирург всплеснул руками. — Это слово недостойно её! У неё кожа как алебастр, только теплее, живее! Волосы цвета спелой пшеницы, тяжёлые, густые — она закалывает их в такой узел на затылке, но я видел однажды, как она расчёсывалась… Madonna, они доставали до пояса! А руки! Вы видели когда-нибудь руки настоящей пианистки? Длинные пальцы, но не тонкие — сильные, уверенные!

Он продолжал расписывать достоинства Варвары ещё минут пять, упоминая её «античный профиль», «лебединую шею» и «походку королевы». Я слушал вполуха, продолжая создавать гильзы силой своего Таланта.

— … и когда она смеётся, то прикрывает рот ладонью, но глаза! Глаза сияют таким светом, что… Боярин, мы пойдём к отцу Макарию? Сейчас? Per favore!

Я кивнул, вытирая руки ветошью.

— Пойдёмте. Думаю, священник сейчас в часовне.

Мы вышли из мастерской и зашагали по улочкам Угрюма. Альбинони продолжал говорить, перескакивая с одного воспоминания на другое.

— А знаете, что она сказала, когда я признался в своих чувствах? «Джованни, — сказала она, — вы понимаете, что мой отец вас убьёт?» И я ответил: «Варвара, ради одного вашего поцелуя я готов умереть тысячу раз!» Возможно, это было чересчур драматично, но она засмеялась! А потом…

Он замолчал, и на его лице появилась мечтательная улыбка.

— А потом? — поинтересовался я.

— А потом она меня поцеловала, — выдохнул итальянец. — И это было лучше всех опер мира вместе взятых.

Я невольно улыбнулся, вспомнив свой первый поцелуй с Хильдой. Это случилось после жестокой битвы с хазарами, когда мы стояли на поле, усеянном телами врагов. Моя будущая жена сняла шлем, и её золотые волосы рассыпались по плечам, перепачканным кровью и грязью. Я подошёл поздравить её с победой — она вместе со своим отрядом удержала левый фланг, когда иные воины дрогнули.

«Отличная работа», — сказал я, любуясь тем, как она вытирает меч о плащ поверженного врага.

Хильда посмотрела на меня своими серыми глазами, в которых ещё горел огонь сражения, и усмехнулась:

— Неплохо для женщины?

Вместо ответа я шагнул к ней и поцеловал. Решительно, без колебаний, как делал всё в своей жизни. Её губы оказались солёными от пота, жёсткими от холодного ветра, но такими живыми после близости смерти. Хильда не отстранилась, не сопротивлялась — ответила с той же страстью, что и билась в бою.

Когда мы разомкнули объятия, она смотрела на меня с вызовом:

«Это всё, на что способен могучий конунг?»

Император, завоеватель, повелитель армий — и вдруг я понял, что встретил женщину, которая не склонит голову перед моей властью.

Да, я понимал итальянца. Некоторые поцелуи действительно дороже всех сокровищ мира.

Мы вошли в прохладный полумрак часовни. Отец Макарий как раз наводил порядок в помещении, аккуратно протирая иконы от пыли.

— Отец Макарий, — окликнул я. — Можно вас на минуту?

Священник повернулся к нам, и его добрые глаза сразу отметили взволнованное состояние доктора.

— Конечно, дети мои. Чем могу помочь?

Я кратко изложил ситуацию — освобождение Варвары из-под семейной опеки, необходимость отправить ей послание в Покровский монастырь.