И наконец, там, где из последнего окна была видна широкая панорама Хамады, ступеньки закончились у двери с «омегой», выложенной медью по черному дереву. Я перевел дух. Карабкаться по горам проще, чем по ступеням.

Я снова спрятал нож в рукаве и толкнул дверь. Та распахнулась, тихонько жалобно скрипнув петлями; в центре единственного круглого помещения склонились над большим гладким столом Каласади, Юсуф и Калал. Они как по команде подняли головы, и миг удивления, написанный на всех трех лицах, вознаградил меня за все тяготы подъема. Юсуф и Калал тут же снова склонились над бумагами, словно разыскивая ошибку в вычислениях. Оба держали перья, их пальцы и зубы были черными от чернил.

— Йорг. — Каласади за пару вдохов вернул себе спокойствие. — Наши проекции, обозначенные на входной двери, ты должен был миновать за куда большее время.

Юсуф и Калал переглянулись, словно спрашивая, какие еще ошибки вкрались в их вычисления.

— Ваши проекции? Для тех, кто хочет повыцарапать глаза Зодчим, вы на удивление похожи на них.

Каласади развел руками, пустыми, заляпанными чернилами.

— Нас определяют наши действия, а не то, как мы приходим к решению начать действовать.

Я швырнул кинжал, двигая рукой поперек тела так, чтобы мое движение не предугадали. Клинок вонзился в блестящую поверхность стола, рукоять задрожала буквально в ладони от паха Каласади. Я целился примерно туда, но бросок был трудный, угол неудобный, движение неловкое. Я думал, что имелся некий шанс, что нож отскочит и попадет в Каласади.

— А это у вас там записано? Вы это вычислили? — Я шагнул к столу. — Траекторию ножа тоже прикинули, да?

Каласади положил ладонь на плечо Юсуфа. Молодые матемаги перестали писать и подняли глаза, все еще хмурясь, словно вычисления занимали их больше, чем мои острые лезвия.

— Принести вам питье, король Йорг? — сказал Каласади. — Подъем по этой лестнице нелегок.

Посох из слоновой кости, которым он когда-то писал в пыли во дворе моего деда, был у него в руке.

Я подошел к столу, разделявшему нас, на котором лежали пригвожденные кинжалом бумаги, покрытые причудливыми символами, и заговорил спокойно, как подобает разумному человеку:

— В деле предсказания немаловажно — вероятно, важнее всего прочего — уметь создавать впечатление, что события развиваются согласно твоим ожиданиям. Жертва верит, что каждый ее шаг предугадают, начинает страдать от неопределенности и в то же время становится более предсказуемой.

Все трое молча смотрели на меня. Никто не выдавал беспокойства, кроме Каласади, пальцы которого теребили короткую курчавую бородку, ну и лоб Калала слегка поблескивал от пота. Юсуф вынул гребни из волос и стянул их в хвост, так он казался старше и умнее.

— Должно быть, вы знали, что я решу ударить по столу, иначе попытались бы остановить меня… если вообще знали, что я это сделаю?

Я понял, что закапываюсь в ту самую ужасную неопределенность, о которой только что сказал.

— А питье? — спросил Каласади.

Я, разумеется, хотел пить, но это было слишком предсказуемо. И потом, смысл — тащиться через столько стран, охотясь за отравителем, а потом выпить то, что он даст тебе?

— Почему ты пытался убить родню моей матери, Каласади? Друг сказал мне, что у матемагов свои цели. Просто угодить Ибн Файеду? Умиротворить его, не дать ему выкинуть вас из этого славного оазиса?

Каласади потер подбородок тыльной стороной ладони, задумчиво смыкая пальцы.