— «Layla» — «ночь»…

— «Sha'a» — «желать»…

Капли дождя расплывались пятнами по стеклу, высыхали и падали снова; Бонапарт продолжал искать, бормоча и морщась, презрительно отворачиваясь от ячменного отвара, рисового пюре и прочих деликатесов, которыми вздумали соблазнять пациента встревоженные лекари. Император болезненно побледнел, глаза его налились кровью, но он запрещал прикасаться платком к своему покрытому холодной испариной лбу, боясь хоть на миг прервать охоту теперь, когда добыча была так близка — и что ему цена, что ему сама смерть!

Когда субтропический день резко сменился субтропической ночью и мимо при свете свечи на цыпочках прошел Сен-Дени, Наполеон вдруг застонал, закрыл руками лицо и, судя по его виду, едва ли не разрыдался, хотя со стороны невозможно было понять: то ли он совершил ужасное открытие, то ли просто поддался изнеможению.

— Сир, — обратился к хозяину Сен-Дени, — принести вам халат?

Бонапарт не ответил.

— Сир?

Наполеон испустил еще один тяжкий вздох и с трудом поднялся на ноги, но тут же покачнулся. Его подхватили под руки, довели до кровати, уложили на взбитые подушки, укрыли простынями в темных разводах от рвоты — а потом застыли над крохотным, мятущимся в бреду человечком, пытаясь хоть что-то разглядеть за крепко сжатыми веками. Никто не догадывался, что генерал, чьи сражения унесли почти четыре миллиона жизней, мысленно уже покинул Святую Елену и никогда не вернется обратно: он перенесся в Египет, на сумеречные каирские улицы, в двенадцатое августа тысяча восемьсот девяносто девятого года и снова держал путь к великим пирамидам.

Глава семнадцатая

ИМПЕРИЯ ВЕЧНОСТИ

Над Забарой, Изумрудной горой, высотой в 4520 футов, высился посеребренный лунным сиянием пик, напоминающий Великую пирамиду. «Идеальное место для легендарного чертога», — подумалось Ринду. Безымянный туземец, погасив корабельный фонарь и украдкой посматривая по сторонам, извилистыми путями вел его к подножию, где в сланце темнело множество пещер, но путники не удостоили вниманием ни одну из них.

Бочком продвигаясь по восходящему выступу, иногда перешагивая через ядовитых змей, они достигли каменистой осыпи (луна как раз утонула за облаками) и осторожно добрались до трещины столь неприметной, что никто бы не обнаружил ее случайным образом. Туземец по-воробьиному огляделся, удостоверился в том, что ночное светило еще прячется, и торопливо протиснулся в отверстие, жестом позвав за собой спутника.

Ринд — он был немного выше ростом, но так же строен — набрал в грудь воздуха и юркнул следом. С оцарапанным лбом, едва не вывихнув лодыжку, шотландец нырнул во тьму, где его охватил вполне предсказуемый восторг и в то же самое время неизъяснимая печаль.

Впереди чиркнула не то спичка, не то кремень, и резко вспыхнувший свет фонаря выхватил из мрака первые ярды узкой неровной шахты, ведущей вниз.

Звезды мигали, качались и плыли перед глазами. Наполеон то и дело моргал, силясь совладать с собой, зная лишь одно: шейхи плотно столпились вокруг и куда-то влекут его по залитому луной Каиру, словно вырванную из учебника истории страницу, подхваченную ветром.

(«Сир?»)

Он еле-еле улавливал этот голос, доносящийся как будто бы с неба.

(«Сир?»)

Наполеон продолжал брести, ничего не чувствуя и совершенно не владея собой, подобно лунатику, хотя был уверен, что не спит. Рычали собаки, шейхи тихо переговаривались между собой, время от времени отрывисто отвечая по-арабски на оклики французских часовых. И… что же потом? Кажется, они миновали ворота Эзбекия, цепочкой спустились по узкой тропе между мусорными кучами, поднялись на качающийся паром и пересекли чернильные воды Нила, взобрались по заросшему осокой берегу, оседлали голосистых ослов и поехали мимо оросительных каналов, мимо пальм, тамарисков, диких смоковниц…

— Куда вы меня везете? — вымолвил Наполеон, прекрасно понимая нелепость своего вопроса, ибо на горизонте уже возвышались осиянные звездами пирамиды.