— Кровь… моя кровь цветом не отличается от крови иных людей, но она бесценна, в ней сила правящего рода Османов, — говорил Ахмед, провожая взглядом очередную каплю крови.

Сведения о разгроме, на данный момент считавшегося сильнейшего османского войска, пришли еще неделю назад. При этом не оказалось смельчака, который мог бы сразу рассказать о случившемся. Может быть султан и смог бы предупредить ситуацию и в Истамбуле, как и в других городах, не случились бы погромы.

Не был бы распят в порту, православный патриарх Неофит II. Он только что прибыл из России и собрал христиан прямо в порту, паства вопрошала к своему владыке, а тот говорил им. Так что часть христиан была избита до смерти, а Неофита прибили гвоздями к той галере, на которой тот и прибыл.

Но больше всего страдали армяне. Пришли сведения, что это их полки смогли сдержать османское войско и каким-то вероломным способом, каким именно никто не знал, кроме как то, что он был вероломным, подло избивали славных османских воинов. Так что несколько кварталов в Константинополе просто закрылись и забаррикадировались, чтобы не пускать разъяренную толпу к своим домам. До того, все лавки армян, как и они сами подверглись насилию. Взывали армяне, греки, евреи и другие жители многоэтничного города к властям, но корпус столичных янычар часто и сам помогал бить неверных.

Центральная власть два дня молчала, от того, погромы могли привести к полной катастрофе. Те же армянские общины уже вооружались и несли дежурство у своих домов, кооперируясь с греками и иными христианами.

А султан жалел себя и смотрел, как сочится его кровь. Боль… она приносила некую иллюзию избавления. Мне больно, значит я пострадал, значит нечего меня осуждать, пострадавших же не осуждают. Странно, конечно, использовать такие методы для успокоения, но нет людей без психологических отклонений. Или есть, то их очень мало и эти люди отличаются от остального большинства, потому закономерно считаются людьми с еще большими проблемами, чем иные.

— Ну кто же там за дверью? — султану надоело жалеть себя и он выкрикнул, понимая, что за дверью его покоев обязательно будут люди.

Вернее не так, ему нужны были зрители, иначе эти драгоценнейшие капли крови вымазывают белоснежный ковер зря. Пусть же и остальные видят, что султан не боится крови, он ее проливает.

— Солнцеликий… — в покои султана решился войти Гюмюльджинели Насух-паша.

— Зять мой не состоявшийся? Чего тебе? Не видишь, что я солидарен с народом моим и страдаю? — надменно, грубо, сказал Ахмед, между тем не прогоняя своего будущего зятя, так как появился хотя бы один зритель разыгрываемого спектакля [Гюмюльджинели Насух-паша в РИ женился на шестилетней дочери султана и Кесем. Через этот брак Кесем-Султан управляла новым визирем. После девочка стала вдовой в девять лет. Брак не был консуммирован].

— Великий ты просил зайти меня. Я здесь и готов служить тебе, — Гюмюльджинели Насух-паша упал на колени.

Султану стал уже не интересен, устраиваемый им же, спектакль, Ахмед взял платок и обмотал ладонь. Мысли правителя были теперь о другом. Султан прекрасно понимал, что Гюмюльджинели Насух-паша — человек Кесем, оттого и она уговорила Ахмеда выдать замуж их дочь за главного претендента на должность визиря. И султан не хотел еще большего влияния своей любимой женщины. Вот только, именно Гюмюльджинели Насух-паша был тем человеком, который высказывался против активизации войны с Ираном. Он же казался единственным человеком, который сможет добиться мира с новым персидским шахом.

При этом будущий зять вполне расписал ситуацию, в которой не было страха перед персами, а лишь обоснование реалий внутри османского государства, как и помощь России врагам султана.

— Скажи Насух-паша, как прервать затянувшиеся поражения моей великой державы? Вначале ты, как наместник Алеппо терпишь поражение от крестьян, потом все мои наместники в Сирии, Триполи, Богдаде проигрывают сражения джелали? Мало того, в то же время терпим поражения от персов, потом унизительный Житваторокский мир с Габсбургами.