— А вы никогда не изменяли ей?

— Нет, до тех пор, пока она не нарушила клятвы. Я хотел сыновей, Рафаэлла, хотел построить династию, чтобы доказать отцу, что он не единственный… Я отвлекся. Но Сильвия стремилась отомстить мне, хотела, чтобы я страдал…

Рафаэлла внимательно слушала пылкие речи Доминика — без сомнения, он оседлал любимого конька. В голосе его появлялось все больше и больше горечи, и Рафаэлла постепенно понимала, как была права мать: Доминик был одержимым человеком. И еще он был прирожденным лжецом. Неожиданно Доминик прервал свой рассказ и улыбнулся.

— Хотите сделать перерыв? — поспешно спросила Рафаэлла.

— Коко, заходи, дорогая. Передохнем немного. Бедняжка Рафаэлла слушала мою болтовню дольше, чем может выдержать нормальный человек.

— Это было так интересно, — проговорила Рафаэлла, и она не лгала.

— Мы нарушили хронологию. Это не помешает тебе, Рафаэлла?

— Совсем нет. По правде говоря, Доминик, я бы предпочла разговаривать о вещах в той последовательности, какую вы предложите, или вообще не по порядку. Это придаст повествованию большую непринужденность. А сейчас, если вы позволите, я вас покину: мне хочется прослушать то, что мы записали на кассету, и расшифровать те замечательные записи, которые я сделала.

— Да, Рафаэлла, ты так и не объяснила мне, почему тебе вздумалось приехать сюда в то время, как твоя мать лежит в коме в трех тысячах миль отсюда.

Голос Доминика казался сладким как мед, но Рафаэллу было не так просто обмануть. Она всегда помнила об осторожности. Девушка не спеша оглянулась: ее улыбка была полна горечи. Подобная игра не составляла для нее особенного труда. Глаза Рафаэллы наполнились слезами.

— Я почти неделю пробыла рядом с мамой. Но чем я могу ей помочь? Отчим поддержал меня, когда я решила уехать. Понимаете, я ведь все запланировала заранее. Он сказал, что пришлет за мной самолет, если в состоянии мамы будут какие-нибудь изменения. Мне кажется, так даже лучше. По крайней мере вы, сэр, помогаете мне забыть обо всем этом.

— Твой отчим — Чарльз Ратледж.

— Да, очень хороший человек и прекрасно относится к маме.

«И не похож на тебя. Он добрый, честный и искренний», — добавила про себя Рафаэлла.

— Любопытно, знаешь ли, — проговорил Доминик задумчиво. — Мужчина с таким положением, как у твоего отчима, богатый и, по-видимому, очень могущественный, выбирает женщину не намного моложе себя. Крайне любопытно.

— Возможно, он принадлежит к той категории людей, которые иллюзиям предпочитают что-то настоящее. Простите меня, Доминик. До встречи, Коко.

Всю дорогу до своей комнаты Рафаэлла ругала себя за то, что так резко говорила с Домиником. Ведь он такой проницательный. Да поможет ей Бог, если она перегнула палку.

Март, 1990 год

Маркус отпил глоток — итальянское пиво было ужасным — и поблагодарил Бога за то, что находится под крышей, а не на улице, в этой пронизывающей до костей сырости.

В баре под названием «Красный цыпленок» было шумно и промозгло; зал то и дело оглашался громким хохотом. По бару слонялись пять-шесть проституток; девушки принимали угощение от моряков и шарахались от широкоплечих докеров в промасленных одеждах.

Маркус откинулся назад в перекошенной и грязной виниловой кабинке. От сигаретного дыма воздух казался голубым, синие колечки вились вокруг голых лампочек, свисающих с черного потолка. Маркус так волновался, что даже на мгновение пожалел, что не курит.

Где же Бертран?

Совсем молоденькая девушка, не старше шестнадцати, как показалось Маркусу, продиралась сквозь толпу мужчин к его кабинке.