Маркус состроил мрачную мину и серьезно произнес:

— Давай останемся здесь. Утром я проверю вертолет. Если кто-то испортил его, мне не хотелось бы давать ему или ей шанс добраться сюда и скрыть следы преступления.

Рафаэлла пожала плечами:

— Хорошо.

Маркус открыл пассажирскую дверь кабины.

— Хочешь зайти внутрь и расположиться поудобнее?

— Я с большим удовольствием заснула бы на груди у какого-нибудь другого млекопитающего, а не у тебя.

— Млекопитающего? — Маркус изобразил удивление, затем засмеялся и помог ей забраться в кабину. Расположившись рядом с Рафаэллой на сиденье пилота, он положил ее голову к себе на плечо. — Постарайся заснуть, если сможешь.

— Кто-нибудь может заметить, что ты не вернулся, и начать беспокоиться?

— Нет. Но может быть, какой-нибудь парень затоскует по тебе?

— Не будь идиотом. Хотя, пожалуй, пять или шесть затоскуют.

— Постараюсь быть паинькой, хотя это и сложно. Спи. Минут пять Рафаэлла честно пыталась заснуть.

— Маркус?

— Да?

— Раньше никто никогда не пытался меня убить. Мне это ощущение не понравилось.

— Мне оно тоже не особенно нравится. По крайней мере сейчас ты можешь не волноваться — мы в полной безопасности. Не хватает только костра и мармеладок — и можно было бы решить, что мы в лагере.

«Этот человек никогда не теряет чувства юмора надолго», — подумала про себя Рафаэлла, и ей захотелось ткнуть его под ребро, но она сдержалась.

— Я любила летние лагеря, когда была маленькой. И я вполне прилично гребла на каноэ, умела разжигать костры и почти без промаха стреляла из лука: попадала в мишень с двадцати пяти шагов.

— Я тоже любил лагеря. Мама первый раз отправила меня в бойскаутский лагерь, когда мне исполнилось тринадцать. Я тогда напоролся на ядовитый плющ, но все равно было весело. Там я первый раз занимался сексом. Ее звали Дарлин, у нее была большая грудь, ей было семнадцать лет, и она работала вожатой в лагере у девочек, располагавшемся через реку.

— Первый раз я влюбилась в лагере, когда мне было двенадцать. Его звали Марти Рейнолдз, и он единственный из всех симпатичных ребят не носил шину. Я позволила ему всего лишь поцеловать меня, но большого удовольствия не получила. А где ты нашел ядовитый плющ?

— В лесах, мы собирали там дикие цветы с Джени Уинтерс. Она тоже не носила шину, зато ее носил я. Не очень-то приятно целоваться, когда у тебя рот набит железом. И Дарлин тоже не носила шину.

— Моя мать не любила лагеря, и я из-за упрямства ездила туда, пока мне не исполнилось шестнадцать лет. Л ты ходил в походы с отцом?

Маркус застыл, и улыбка мгновенно слетела с его лица.

— Нет, мой отец умер, когда мне было одиннадцать лет. Но вообще-то он никогда не любил снимать очки и пачкаться в грязи.

— Извини. — «Попала в открытую рану», — подумала Рафаэлла и решила оставить остальные вопросы при себе. — А у меня никогда не было отца.

— Я знаю. Во всяком случае, до тех пор, пока твоя мать не вышла замуж за Чарльза Ратледжа Третьего. Тебе тогда исполнилось шестнадцать.

Рафаэлла отпрянула от Маркуса и потянула его за руку, чтобы заставить взглянуть ей в глаза.

— Что значит «я знаю»?

— Ты незаконнорожденная, ну и что из этого? У нас обоих в юности не было отцов, однако мы оба выжили. Ты очень пробивная, острая на язык, и кто знает, может, имей ты отца, в тебе не выработались бы эти качества?

— Ты рассказывал об этом мистеру Джованни?

Маркус нахмурился и покачал головой:

— Я не думал, что это имеет значение.