— Больше вы ничего мне не можете сказать?

— К великому сожалению, я не детектив, чтобы порадовать вас какой-то версией.

Иванов походил по тесному гостиничному номеру, поправил покрывало на кровати, взбил подушку, при двинулся к окну и, стоя спиной к Рябушкину, заговорил:

— Факт перепродажи золота мы уже установили, значит, расписка была. — Он ударил ребром ладони по подоконнику. — Была! И вы ее специально подсунули Агарину, чтобы сломать парню жизнь. Что он вам сделал?! Дорогу перебежал?!

Рябушкин не отвечал, подтыкивал очки и передергивал плечами.

— Хочу вам сказать, Рябушкин, не как должностное лицо, а как простой человек, если бы моя воля, я бы вас судил. За подлость! Но так как это не моя воля, то я вам советую, Рябушкин, со-ве-ту-ю, понимаете, уйти из редакции к чертовой матери!

Иванов еще раз приложился ребром ладони к подоконнику и замолчал, стоял по-прежнему спиной к Рябушкину, не поворачиваясь.

— Я могу быть свободен?

— Да.

«Дело пахнет керосином», — невесело подвел итог Рябушкин, вернувшись домой. Он понимал, что ухватить и наказать его не за что, не имеется доказательств. Но то, что Козырина вывернут наизнанку в этот раз, он своим опытным чутьем определил сразу. Ну а при раздаче шишек ему присутствовать необязательно, еще, не дай бог, какая из них срикошетит и ему в лоб. С сожалением, с великой неохотой, но Рябушкин все-таки написал заявление. Уломал Травникова, и тот уволил его без отработки.

Получив расчет, Рябушкин принес на работу портфель, долго рылся в ящиках стола, доставая бумаги. Одни складывал в портфель, другие, мелко изорвав, бросал в корзину. Забил ее полностью. Сел на свое место, посмотрел на ворох бумаг, потом на портфель, невесело свистнул:

— Да, не меньше как три романа «Война и мир». Не меньше. И все — фук!

Андрей сидел напротив и хмуро наблюдал за Рябушкиным, с нетерпением дожидаясь той минуты, когда он уйдет.

— Нет, мы еще повоюем, Андрюша, точно, повоюем! — после долгого перерыва обратился к нему Рябушкин. — До последнего дыхания, говоря высоким слогом, будем царапаться. Прощальное слово выслушай, если есть желание.

— Не надо. Сыт.

— Нет, послушай. Ту бумажонку я тебе специально подсунул, с умыслом. Я терпеть не могу таких, как ты! Розовых! Ненавижу всех! Букашки! Сунь вам завтра по жирному куску — сразу песенку смените.

— Ты собрался? Вот и иди отсюда…

— Подожди, я еще не все сказал…

— Иди отсюда!

— Ну смотри… Тебе жить…

Рябушкин подхватил портфель и ушел. Андрей облегченно вздохнул, когда за ним закрылась дверь.

Одна ниточка тянула другую, другая — третью, и огромный запутанный клубок начинал разматываться. Вместе с помощницами, двумя симпатичными девушками, Иванов трудился день и ночь не покладая рук. Он учел печальный опыт Юрки Макарова и торопился, зная, что у Козырина могут найтись защитники, имеющие и положение, и веское слово. Их надо было опередить. Пять часов на сон, а все остальное время — работе. Девушек он тоже не жалел, и к концу недели они словно полиняли. Отчеты, накладные, толстые бухгалтерские книги, чеки, десятки людей, десятки разговоров — все сплеталось, сливалось в одну причудливую и непонятную мозаичную картину, в которой только опытным глазом можно было разглядеть взаимосвязанность и логический порядок.

В самый разгар такой работы (про себя Иванов называл ее лошадиной) пришлось идти в райком, к Воронихину. Ни Козырин, ни Воронихин полностью еще не представляли, что удалось раскопать Иванову, а узнай они — оба бы ужаснулись.

Воронихин попросил проинформировать о ходе следствия.