— А ботинки? — вдруг вспомнил Андрей. — Ботинки, помнишь, покупал? Зачем?

— Это дело особое На обувной фабрике брали брак, который надо было списывать, гнали его в деревню, там продавали, барыши — пополам. Да ты слушай и записывай самое главное. В финансовых документах…

Но Андрей больше уже ничего не записывал, отложил в сторону блокнот, ручку; он только слушал Иванова и думал о том, сколько же человеческих душ было загублено Козыриным.

За два дня арестовали еще четверых. Крутоярово взбудораженно загудело, ожидая новых известий. Но новых известий не поступало. Иванов вместе со своими девушками заканчивал работу. Скоро он забежал к Андрею в редакцию, чтобы попрощаться. Шутливо толкнул крепким кулаком в плечо, по-мальчишески подмигнул:

— Ну держись, теперь ты крещеный. — Почесал затылок. — А я ведь жене грибов обещал. Клялся, что привезу. Ничего, переживет. Правда? Бывай здоров!

Иванов ушел. Но долго еще в кабинете как бы оставался след от его присутствия, от его широкой, добродушной улыбки. Оказывается, он умел радостно, весело улыбаться…

В последнее время Воронихину неудобно и беспокойно сиделось в своем кресле. Почему — он долго не мог догадаться. Старался почаще бывать в хозяйствах, ездил на поля, но работа требовала заседаний, внимания к бумагам, волей-неволей в кабинет приходилось возвращаться. Большой полированный стол, аккуратно расставленные стулья, селектор, красные телефоны, мягкая дорожка, скрадывающая шаги, — все это не то чтобы раздражало, но давило на него. И некому было пожаловаться, хотя бы потихоньку. Да и никто в районе, кроме одного человека, не понял бы его, если б и стал он жаловаться. Воронихин жалуется на непонятную тоску — скажи кому, приняли бы за неумную шутку.

«Неужели я начал уставать? — самому себе задавал вопрос Воронихин и сразу же отвечал: — Ерунда, рано еще!»

Чаще стал задумываться и старательно вспоминать — с какого же времени поселилось это чувство? Неожиданно пришел к выводу — все началось после заварухи с Козыриным, а может, даже и раньше.

Твердо и решительно защищая самого себя, Воронихин пытался расставить всех по местам и расставлял, но уже в то время грыз душу червячок сомнения, грыз и вырастал, становясь уже не безобидным, а опасным. Земля под ногами Воронихина закачалась от его собственной неуверенности. Ну, ладно, Савватеев, ну, ладно, Рубанов, но этот Агарин, еще совсем зеленый…

Воронихин вызвал его вскоре после бюро, на котором Андрею пришлось так сурово расплатиться за статью.

Еще на бюро поразил Воронихина сухой блеск в глазах высокого, широкоскулого парня и несколько случайно пойманных явно презрительных взглядов в его, Воронихина, сторону. Нетрудно было заметить, что у парня так и рвутся наружу злые слова, а он из последних сил сдерживает их. Сдержал.

Воронихину после бюро захотелось узнать, какие это были слова.

Андрей вошел в кабинет в точно назначенное время. Воронихин, как обычно, шагнул из-за стола навстречу, пожал руку, пригласил садиться. Некоторое время помолчал, разглядывая своею посетителя.

— Как живется, как работается? Обижаешься?

Андрей пожал плечами:

— От моей обиды мало что изменится.

— Значит, осерчал. Ну а все-таки, давай по-честному, скажи, что думаешь. Вот два мужика сели и разговаривают по душам. Давай по новой и сначала — почему ты с этой статьей в райком не пошел?

Андрей смотрел мимо Воронихина в окно, раздумывал. Собирался с мыслями. В глазах загорелся сухой блеск.

— А вам как говорить? Как первому секретарю или как мужику?

— По-твоему, секретарю — одно, а мужику — другое?

— Получается так.