— А если подробней, Андрюша…

— Неохота рассказывать.

— А-а, понятно, осквернение светлых чувств.

Иван Иванович в это время зевнул и поднялся из-за стола.

— Я, Андрюха, подремлю пойду.

— Подожди, Иван Иванович, я тоже.

— Андрюша, ты что, и говорить со мной не хочешь?

— О чем, Рябушкин, нам с тобой говорить?

— Все-таки за одним столом когда-то сидели.

— Ладно, — Самошкин не стал дожидаться, пошел к выходу.

Андрей подумал и остался.

— Как же это Козырина-то удалось раскрутить?

Андрей коротко рассказал.

Рябушкин, вздрагивая плечами, внимательно его выслушал. Удивленно помотал головой.

— А ты где сейчас, Рябушкин, в газете?

— Что ты, Андрюша, бери выше. Газетная корка оказалась слишком черствой, не по моим зубам. Руковожу маленькой, но нужной конторой. Один из первых людей в городишке.

— Своего добился?

— Ну что ты! У нас тут своего разве добьешься, того, чего я хочу?! Мне бы туда, — он неопределенно мотнул головой, — вот там бы я развернулся..

Андрей от неожиданности даже отодвинулся от стола.

— Не делай испуганные глаза, не дергайся — это горькая правда. Таким, как я, здесь нет жизненного пространства, только одна ерундовина…

— Какая же ты сволочь, Рябушкин! Ходишь по этой земле, жрешь ее хлеб и ее же поганишь!

— Андрюша! Ну зачем так грубо. — Тут он заметил крепко сжатые кулаки Андрея и усмехнулся: — Не наделай глупостей.

— Не бойся, руки — марать не буду. Слышишь, Рябушкин, я не воевал, не знаю. Но, по-моему, власовцев набирали из таких, как ты. Из продажных сволочей. Осиновый кол — вот их память! И твоя такая же будет.

Андрей резко поднялся, так резко, что Рябушкин испуганно отшатнулся и заслонил лицо ладонями. Не оглядываясь, Андрей вышел из ресторана. Он шел по вагонам, с силой распахивая и забывая закрывать за собой тяжелые двери; на переходах, внизу под ногами, громко лязгало и грохотало.

— Это который в редакции, что ли, работал? — встретил его вопросом Иван Иванович.

Андрей кивнул.

— Глаза нехорошие, хитрый, видно, мужик.

— Хитрее некуда.

Больше он ничего не сказал Самошкину. Только молча вытащил у него из пачки «беломорину» и вышел в тамбур. «Какая сволочь! — с остервенением думал Андрей. — Какая сволочь! И тоже ведь вырос и выкормлен на этой земле! Да она ведь должна провалиться у него под ногами! Ну уж нет, теперь я умный, теперь я знаю, что на таких, как Рябушкин, нельзя глядеть и ждать. У них из-под ног надо сразу выбивать почву! Без всякой жалости!»

Поезд мчал и мчал, не сбавляя своего хода, и в свете догорающего солнца вспыхивали маковки церквей, которые теперь мелькали все чаще, — поезд приближался к самому сердцу России, к самой ее середине.

В Москву приехали утром. Андрей даже не успел как следует попрощаться с Иваном Ивановичем, потому что того, как только он вышел из вагона, облапил крепкими ручищами высокий, могутный майор в летной форме, расцеловал и сразу, подхватив сумки, потащил к выходу.

Андрей стоял, не отходя от вагона, оглядывал пеструю, густую толпу. Он был уверен, что женщин, которые написали отцу письмо, сразу узнает, хотя никогда их не видел, даже на фотокарточке. И он узнал, сразу узнал худенькую седую женщину, которая приближалась к нему с удивленными, даже испуганными глазами. Не дойдя до него нескольких шагов, она опустила три гвоздики, которые до этого прижимала к груди, заплакала и проговорила шепотом:

— Егор, все такой же молодой Егор! Егор, какой ты молодой!

Худенькой, узкой ладонью она дотронулась до него, посмотрела снизу вверх и ткнулась лицом в грудь.