— Егор, все такой же молодой Егор! Егор, какой ты молодой!

Худенькой, узкой ладонью она дотронулась до него, посмотрела снизу вверх и ткнулась лицом в грудь.

— Какой же ты молодой, Егор…

— Я сын.

— Понимаю, мальчик. Это я так… какой же ты молодой, Егор.

Худенькую женщину звали Галиной Владимировной, Галенькой Веселовой, как было написано в письме. Она села в такси рядом с Андреем и, не отрываясь, смотрела на него.

Неширокая московская улица, застроенная многоэтажными домами, напоминающая дорогу на дне ущелья, рванулась навстречу. Андрей был настолько удивлен пестротой и разноцветьем, необычностью, что ничего конкретного в глазах не оставалось, а все сливалось в одну яркую, сверкающую картину. Впереди показался, подпирая легкие весенние облака, шпиль университета. Дорога раскинулась шире, разделилась на две половины, дома отступили от нее дальше, и появилось чувство простора.

— Мы сейчас к Тамарочке поедем, а вечером наши должны собраться, — говорила Галина Владимировна, не отрывая от Андрея своего взгляда. — А завтра на поезд и дальше.

Андрей заволновался, когда такси остановилось во дворе большого аккуратного дома, обсаженного высокими тополями. Он подумал, что совершенно не знает, как себя вести, и уже заранее начал беспомощно краснеть.

— Вот и Галенька приехала! — послышался за дверями, следом за звонком, веселый и громкий голос. Дверь распахнулась.

— Явился, сибиряк! Молодец!

И уже с первых слов, с первых движений, когда ему по-домашнему подвинули тапки и взяли из рук портфель, когда по-свойски подтолкнули в комнату из прихожей, сразу исчезли растерянность и волнение. Здесь жили простые, хорошие люди — это становилось понятно сразу, потому что не было никакой натянутости ни в их улыбках, ни в словах.

— Здесь вот наша Тамарочка и живет, — улыбаясь, проговорила Галина Владимирова. Она говорила тихо, с перерывами после каждого слова, но все, что она говорила, надолго запоминалось. Наверное, настоящие подруги и должны быть такими — ничуть не похожими одна на другую. Галина Владимировна — худенькая, седенькая, а Тамара Алексеевна — полная, черноволосая, с яркими, до сих пор озорными, несмотря на возраст, глазами. Она была невысокого роста, подвижна, говорлива, и любое дело само собой ладилось в ее руках.

— Давайте на обед навалимся, дружно, по-солдатски. Уйму народа сегодня кормить придется. Ты уж, Андрюша, потерпи, берись открывать консервы. Наш разъединственный мужик еще лекцию читает.

Пока Андрей открывал на кухне банки, Тамара Алексеевна успела его обо всем расспросить, то и дело незаметно вставляя свое любимое, как заметил Андрей, слово:

— Жена в школе работает?. Так это же прекрасно! В университете учишься? Прекрасно!

Галина Владимировна, помешивая что-то в кастрюле, сбоку смотрела на Андрея, она с самого вокзала не спускала с него взгляда и тихо, печально улыбалась, любуясь им.

Расспросы прервал звонок. В кухню вошел мужчина, обвешанный сетками, как старому знакомому кивнул Андрею и пожаловался:

— Две женщины в одном доме — это слишком много и опасно. Потому что единственный мужчина может превратиться в ишака.

— Первый шаг к этому ты уже сделал, кричишь на нас, как то самое животное.

— Могу я хоть как-то защищаться?

Видно было, что они часто так шутили друг над другом и все втроем бесконечно любили друг друга.

— Завьялов, — освободившись от сеток, мужчина подал руку, сухую и жилистую.

Снова позвонили в дверь.