Но и сердца могут меняться. Десять лет назад он не удержался, залезая на высокое реннеловое дерево, чтобы сорвать плод для девушки, которой был увлечен. Соскользнув, он на долгую минуту повис вниз головой, а потом упал. В эту длинную минуту в нем пустил корни маленький страх и с тех пор так с ним и остался.

Точно так же Баст научился новому страху — страху опоздать. Еще год назад он был бесстрашен настолько, что любой здоровый человек может только мечтать о таком бесстрашии, но теперь Баст боялся тишины. Не обычной тишины, которая бывает, когда отсутствует какое-либо движение. Баст боялся глубокой усталой тишины, которая временами, как невидимый саван, окружала его хозяина.

Баст вдохнул еще раз — семнадцатый. Он старался не вертеть руками, ожидая, когда та самая глубокая тишина вползет в комнату. Он ждал, пока она выкристаллизуется и покажет зубы на краю прохладного спокойствия, царившего в «Путеводном камне». Баст знал, как она приходит, — как мороз, сочащийся из зимней земли и делающий твердой прозрачную воду, которая в раннюю оттепель остается в дорожных колеях.

Но прежде чем Баст сделал еще один вдох, Квоут выпрямился на стуле и велел Хронисту отложить перо. Баст чуть не заплакал, чувствуя, как тишина исчезает вспугнутой черной птицей.

Квоут вздохнул — что-то среднее между раздражением и обреченностью.

— Должен признаться, — сказал он, — что я не знаю, как подступиться к следующей части истории.

Испугавшись, что позволил тишине продлиться слишком долго, Баст прощебетал:

— А почему ты сразу не рассказываешь о самом важном? Ты бы мог время от времени возвращаться, касаясь и других тем.

— Если бы все было так просто, — язвительно отозвался Квоут. — Что самое важное? Моя магия или моя музыка? Победы или ошибки?

Баст зарделся и прикусил губу.

Квоут резко выдохнул.

— Прости, Баст. Это хороший совет, как и все твои советы, бессмысленные на первый взгляд. — Он отодвинулся от стола. — Но можно, мы продолжим чуть позже, реальный мир настоятельно зовет меня — я не могу больше терпеть. Вы извините меня — я на минутку.

Хронист и Баст тоже встали, разминая ноги, и поспешили по собственным нуждам. Баст зажег лампы. Потом Квоут принес еще сыра, хлеба и твердую колбасу с пряностями. Они поели, пару раз попытавшись завязать светскую беседу, но их мысли блуждали далеко, возвращаясь к рассказанной истории.

Баст слопал половину всей еды. Хронист тоже умял порядочно, хотя и поменьше. Квоут сжевал пару кусков и сказал:

— Что же дальше? Музыка и магия, победы и ошибки. Думайте сейчас. Что нужно нашей истории? Какого жизненно важного элемента в ней недостает?

— Женщин, Реши, — немедленно отозвался Баст. — На самом деле, недостает женщин.

Квоут улыбнулся:

— Не «женщин», Баст. Женщины. Одной женщины. — Квоут посмотрел на Хрониста. — Не сомневаюсь, ты слышал отголоски. Я расскажу тебе правду. Хотя, боюсь, могу не справиться с задачей.

Хронист взял перо, но, прежде чем он успел его обмакнуть, Квоут поднял руку.

— Позвольте мне, прежде чем я начну, сказать об одном. Раньше я рассказывал истории, рисовал картины из слов, говорил злую ложь и еще более злую правду. Однажды я спел цвета слепому. Семь часов я играл, но в конце он сказал, что видит их: зеленый, красный и золотой. Это, я думаю, было попроще, чем пытаться показать ее вам, не имея ничего, кроме слов.