У девушки горло перехватило от обиды и стыда.

Лицо оттерла от испарины и в стол уставилась, руку сжимая мокрую. Прав лейтенант. Жесток, но прав. Она всех тянет, она им обуза.

Но остаться?

Она панически боялась этого, до колик в животе, до плача. Долг и желание, личное и общественное опять ставили перед ней непростой выбор.

— Хо… Хорошо, — прошептала одними губами.

И так хотелось Лене убежать, сорваться с лавки и демонстративно выбежать из избы хлопнув дверью!… Как капризной, избалованной девчонке. Эгоистке!

И это добавило девушке неприятных ощущений. Настроение и без того паршивое, стало еще хуже.

— Ты прав.

Как трудно было это признать, почти так же трудно как принять слова Николая не за жестокость, а за правду, не за оскорбление и унижение, за заботу о других бойцах. И понять его. Отодвинув свое.

— Я останусь, — повторила и поднялась, ушла в комнату за занавеску.

Санин прикрыл глаза ладонью на минуту, на расстоянии чувствуя насколько плохо сейчас Лене. И он тому виной… Но он прав!

Закончились сантименты, закончилось "нравится — не нравится".

— Ну ты крут, командир, — тихо сказал Перемыст.

— Разговоры, — закрыл тему Санин. — Час на отдых и выступаем.

Жесткость в голосе и взгляде появилась, как завеса укрыла прошлое от настоящего, разделив окончательно то, что еще как-то соединялось эти дни.

— Мы в глубоком тылу, — сказал тихо солдатам, понимая, что скрывать эту новость нельзя.

— Немцев?

— Да.

Мужчины молчали, хмуро глядя на командира. Пора было принимать решение, и он его принял: мальчишество действительно закончилось и страх действительности осел в душу тяжелым камнем, имя которому — война.

Так устроен человек, он все время, даже в самых плачевных ситуациях думает о хорошем, надеется на это гипотетическое «хорошо» вопреки всему и вся. Санин не был исключением. После бомбежки, после встречи с пленными, даже в той опустевшей деревне с расстрелянным населением он все равно не мог до конца поверить, что происходящее не сон, что война не закончится с минуты на минуту, сегодня, завтра. Что все встанет на свои места. Но все это оказалось правдой, а вот что выберутся — не факт.

— Кто сказал-то? — спросил Федор.

— Хозяин.

— Верить этому баклану? Ну, ты даешь лейтенант, — хмыкнул Перемыст, но взгляд был серьезным.

Николай сам не понимал, почему поверил старику. Может, все увиденное и услышанное за эти дни сошлось, а может, запоздалое осознание шутку сыграло.

Неважно это уже было, потому и не думалось.

— Отдыхайте и выходим.

Дрозд нашел хозяина за банькой. Тот сидел на выщербленной ветрами и дождями лавке и курил. На появление лейтенанта бровью не повел.

— Дай закурить, отец, — попросил сев рядом. Что-то было в его голосе, что старик не стал отнекиваться, подал кисет. Мужчина неумело смастерил "козью ножку", закурил и спросил.

— Где мы?

— От Барановичей недалече. Если идти вам, то туда. Можа еще своих нагоните.

Голос старика звучал глухо, чуть сварливо, но понять укоряет или нет, было трудно.

— Не сердись на нас, батя, не драпаем мы, а понять пытаемся, что происходит, к своим выйти.

— Вы б к немцам лучше вышли да как дали бы им! Ай, — махнул рукой в сердцах. — Говорил люд, придут, устроят вам, так оно и вышло.

Дрозд затянулся, щуря глаз от дыма. Собачится, доказывать что-то желания не было.