— Его квартира наверху, — произнес Шукри с тревогой в голосе. Айше заметила, что он часто оглядывается, — кажется, не в силу привычки, а от страха. — Он живет с матерью и своими книгами. Мать ходит по магазинам и готовит еду, он сидит дома и составляет каталоги.

— По-моему, в доме никого нет, — заметил Бутрос.

— Возможно, — задумчиво отозвался Шукри. Он осторожно бросил взгляд вдоль улицы. Где-то неподалеку в тревожной ночной темноте раздавались голоса наемных плакальщиков. Завыла собака. Шукри достал из кармана связку ключей. Звеня ими в темноте, он выбрал один ключ и попытался открыть замок. Ключ не подошел. Он попробовал другой.

— Скажете, если кто-нибудь появится, — прошептал он. — Мухтасибам приказано убивать грабителей на месте.

— Но никто же не будет грабить книжный магазин, — возразил Бутрос.

— Кто знает? — прошептал Шукри, пробуя третий ключ. — Кроме этого ничего не осталось. Может быть, кому-нибудь захочется украсть перед смертью немного мудрости.

Следующий ключ плавно повернулся в замке. Дужка замка отскочила, и Шукри аккуратно вытащил ее из петли.

Дверь бесшумно отворилась. Айше достала фонарик и зажгла его, когда все они вошли в дом, крепко закрыв за собой дверь.

Вокруг себя они видели пустые полки. Луч фонарика бегал по стенам. Высоко под потолком он вдруг выхватил из темноты одинокий забытый том, золотые буквы на корешке книги сверкнули на мгновение, прежде чем луч прошел дальше. Айше осветила пол. Повсюду горами громоздились разорванные книги. Страницы были вырваны из переплетов и брошены на пол. Валялись и пустые переплеты.

Айше нагнулась и подобрала первую попавшуюся страницу. Это оказался обрывок из «Таук эль-Хамамы» Ибн-Хазма, писателя одиннадцатого века. Ей на глаза попался абзац в середине страницы: «Жизнь не обещает мне радости, и мне остается только повесить голову, чувствуя полнейшее отчаяние с тех пор, как я впервые отведал горький вкус разлуки с теми, кого я люблю. Меня постоянно посещают мучения, боль печали не оставляет меня ни на мгновение».

Страница выскользнула из ее пальцев и упала на пол. Иногда ей казалось, что она так и умрет, ни разу не увидев лица Майкла, никогда не прикоснувшись к нему, лишенная возможности хотя бы помахать ему издалека на прощанье. Она умрет, сгорбившись в темной, жалкой комнате, в день, похожий на все другие, всеми забытая, без любви, только с воспоминаниями, разбросанными как мусор на грязном полу.

Шукри коснулся ее плеча.

— Он может быть внутри, — сказал он. — Япойду первым.

В задней стене магазина была дверь — грубая дверь, давно нуждающаяся в покраске. К ней был прикреплен клочок бумаги: «Квартира. Не входить». Буквы потускнели, бумага пожелтела и загнулась на краях. Шукри повернул ручку и распахнул дверь.

Сперва он не увидел ничего, кроме штабелей книг, поднимающихся почти до потолка. Затем он заметил, что откуда-то изнутри проникает свет. Аккуратно ступая, он пробрался мимо шатающихся штабелей. Его ноздри щекотал запах бумаги и кожи. И другой запах, гораздо менее приятный.

Рифат соорудил себе крепость из книг. Он сидел на полу в свете маленькой свечи, догоревшей почти до конца. На его коленях лежала большая книга, из которой он молча выдирал страницы. Вокруг него громоздились горы рваной бумаги, закапанные свечным воском. Бумагу покрывали ярко-красные капли крови. В одном углу красовалась лужа блевотины. Книготорговец поднял глаза на Шукри, стоявшего над ним. Он выглядел очень больным.

Сперва его взгляд оставался тупым — он не узнавал пришельца, — но лишенным страха.