Шеренга мухтасибов на платформе наблюдала за высадкой пассажиров из александрийского поезда. Он не останавливался ни в Танте, ни в Бенхе, как должен был по расписанию, а прибыл сразу в Каир.

Сойдя с поезда, Майкл ощутил страх, явно витающий на станции. Мухтасибы наблюдали за толпой с надменностью, порождаемой уверенностью в безнаказанности. Им было достаточно взглянуть на человека, и тот съеживался, отворачивал глаза и проходил мимо с опущенной головой, замирая от ужаса.

Пассажиры были свидетелями бойни, но никого не волновало, что они свободно выйдут в город. Это казалось опрометчивым, но Майкл, поразмыслив, понял. Это был отнюдь не опрометчивый шаг. В конце концов, в какой суд могли обратиться со своими свидетельствами эти служащие и крестьяне, владельцы магазинов и прачки? Пускай они все расскажут своим родственникам и соседям, своим товарищам по работе и нанимателям, своим клиентам и случайным знакомым. Они будут говорить, не промолчат. И через несколько дней Каир превратится в город страха.

Как и все остальные пассажиры, Майкл шел, опустив голову и устремив взгляд перед собой. Он увидел, как двоих людей вытащили из толпы, когда они уже подходили к выходу с платформы. Поиск виновных продолжался. Майкл знал, что подвергается опасности с того мгновения, как окажется в Каире. Предупреждение эль-Хайдари только подтверждало то, что он знал сам.

Повернув налево у кафетерия, он вышел со станции на площадь Рамзес и почувствовал, как будто на всем ходу врезался в стену. Ему пришлось остановиться, чтобы перевести дух. Сочетание шума, света и бензиновых выхлопов застало его врасплох. На мгновение он перестал что-либо соображать.

Мимо прошла вереница изъеденных молью верблюдов с темно-красными полосками на боках — их вели на бойню. На дальней стороне площади группа заббалинов в грязных одеждах и соломенных шляпах сопровождала мулов, запряженных в тележки. Наполненные мусором, они направлялись к большому маклабу, свалке в трущобах Матарийи. Всего в нескольких дюймах от них проехал гудящий автобус.

Майкл решил пойти к Айше, но не сразу. Если кто-то дал знать Абу Мусе, его там наверняка поджидают. Шари-эль-Рувайи располагался к востоку от садов Азбакийи, между автобусной станцией и мечетью Эль-Ахмар.

Он пересек площадь и, по-видимому, не без помощи свыше оказался в относительной безопасности Шари-эль-Джумхурийи. Бедность была не единственной неизменной отличительной чертой Каира: интенсивность и безрассудство уличного движения были двумя другими неизменными. По Джумхурийе Майкл направился на юг, оставив за спиной шум пристанционного района. Чего-то здесь не хватало, чего-то обычного и знакомого, но он не мог определить, чего именно. Он шагал, осторожно заглядывая в витрины и зеркала припаркованных машин, — не следит ли за ним кто-нибудь. Никого. По крайней мере, он никого не заметил.

Азбакийя была первым по-настоящему европейским кварталом Каира, ее длинные улицы и нарядные площади строились в девятнадцатом веке, задолго до засилья кока-колы или пуританизма Мусульманского братства. Отель «Шеперд» сгорел в 1952 году, здание Оперы в 1971-м. Европейцы давно ухали отсюда, самые богатые жители переселились на запад, на Золотой Берег или в Замалик, на улицах царила атмосфера запустения и упадка. Неожиданно большое число лавок и контор было заколочено или заперто; на дверях висели маленькие рукописные объявления, извещавшие, что они временно закрыты.

Повсюду были развернуты огромные плакаты. Они были двух типов: убористый текст лозунгов, провозглашающий цели революции, или огромные фотографии исламских мыслителей и мучеников.