— Вы меня удивляете. В своих сочинениях он выглядит безупречно либеральным в подобных вопросах.

— Гвин? О, вы не имеете ни малейшего представления о том, что он говорит в частных беседах. На самом деле он сторонник возврата публичных форм наказания.

Миллз выпрямился, как статуя на постаменте. Ричард в который раз дал себе слово быть осмотрительней.

— А со зрителей взимать плату. Проводить показательные наказания. И к тому же с элементом возмездия. Привязывать к позорному столбу. Публично пороть. Обмазывать дегтем и обваливать в перьях. Сажать на кол и сдирать кожу. Видите ли, он считает, что толпе это не повредит. Побить камнями и даже линчевать…

Тут Ричарда прервали, но не профессор, а очередная попытка книготоргового сообщества освежить выдохшееся терпение публики: по арене беспокойно трусила пара карликовых верблюдов, а может, лам со свалявшейся шерстью. Животные проявляли так мало рвения, что их то и дело приходилось подбадривать хлыстом. Это было скромное приспособление — черный шнур на черной рукоятке. Ничего похожего на оглушительно хлопающие хлысты, какие представлял себе Ричард.

— Вы ирландец, профессор, — сказал он. — Так что вы наверняка знаете об этом случае — помните, когда в торговом центре была заложена бомба. Знаете, что по этому поводу сказал Гвин? Он сказал, что нужно схватить всех известных членов ИРА и приковать их к воротам лондонского Тауэра. Повесить им на грудь позорные знаки, объявить во всеуслышание об их деяниях и призвать толпу излить на них свой гнев. А через пару месяцев, когда их разорвут на куски, бросить на поживу воронью. Да, да. Такой он — дружище Барри.

Ричард мог бы продолжать, но в этот момент на арене начали шумно и торопливо сколачивать туннель из стальных обручей, ведущий к квадратной клетке. Послышалось передаваемое из уст в уста слово «тигр»… Наших собеседников стиснули со всех сторон, причем Ричард старался закрыть своим телом профессора, который, похоже, боялся за поддерживающий его шею «воротник». Они стояли рядом, наслаждаясь, как казалось Ричарду, единодушием, не нуждавшимся в словах. В начале этой зимы (дело было все еще sub judice) Миллз вместе с женой встречал Рождество в своем загородном доме на озере Такоу. В рождественский сочельник на дом Миллзов напала шайка хулиганов, и в течение недели супруги подвергались физическим и сексуальным издевательствам, а их дом был подожжен и разгромлен. Разумеется, профессор прекрасно понимал, что при определении сознательной позиции ученого личный опыт, каким бы страшным он ни был, может быть учтен лишь в статистических данных. Однако Миллзу многое пришлось переосмыслить, впрочем, он был вынужден это сделать еще и потому, что все заготовки к его книге (а эта книга была делом всей его жизни и имела рабочее название «Милосердная длань») были сожжены налетчиками вместе с компьютером и другими предметами, которыми он дорожил. Жена Миллза Мариетта до сих пор находилась в клинике: с самого Нового года она не произнесла ни слова.

Тигр вот-вот должен был появиться. Ричард отошел от Стенвика, и прежде чем вновь пробраться поближе к арене, умудрился опустошить еще один поднос с напитками. В воцарившейся тишине тигр шел по узкому туннелю из стальных прутьев с почти неорганической плавностью, с какой жидкость в шприце повинуется давлению большого пальца медика. Ричард поднял глаза и увидел Гвина — совсем недалеко, у самого барьера. Гвин сидел, вяло полуобернувшись к склонившемуся над его плечом человеку в форменном пиджаке (вероятно, студенту), желавшему во что бы то ни стало закончить свою шутку или байку. В этот момент Ричард в очередной, по крайней мере тысячный, раз убедился, что Гвин — не художник. Если бы он разговаривал с женщиной, тогда еще куда ни шло. Но рассеянно слушать какого-то балбеса, в то время как тебе представляется возможность понаблюдать за тигром… Ричард попытался сосредоточиться на животном, как подобает художнику.