|
Первой его реакцией был страх, и это было совершенно естественно. Стив Кузенc вызывал у Ричарда такую же реакцию. При одной только мысли о том, что эта дикая тварь может с тобой сделать, окажись вы один на один… Конечно, данный конкретный тигр отнюдь не был похож на блистательного обитателя джунглей или тайги. Он выглядел заранее обезвреженным и укрощенным, выпавшим из своей биологической ниши. Его потертая, пыльно-желтая шкура с поперечными темными полосами скорее напоминала камуфляж. Даже его свирепый от природы взгляд казался рассеянным. Ричард боялся за его зубы, но зубы оказались нетронутыми. Тигр широко зевал, обнажая похожие на кинжалы клыки. Зверь вкладывал в эти зевки всю свою ненависть к дрессировщику и к его табурету, и к наркотику, от которого у него пересохла пасть. Эта ненависть говорила о безнадежной борьбе, о безнадежном рабстве зевающего зверя.
Скоро тигр ушел, и на арену высыпали все остальные животные — на поклоны: это юный пиарщик приказал, чтобы представление закончили. Одна из собак вдруг начала задыхаться, корчиться, и ее вытошнило — то ли от долго сдерживаемого страха сцены, то ли оттого, что ее перед представлением чем-то накормили. Другой пес наклонил дрожащую морду, обнюхал и стал слизывать эту блевотину. Американские издатели и книготорговцы стали дружно закрывать рты платками, сдерживая приступы рвоты, закашлялись.
В пять часов утра в международном денверском аэропорту «Стэплтон» никто не желал работать. Поэтому работать заставили робота. У робота, управляемого компьютером, был женский голос. Ричард подумал, что этот робот (ведь роботы по сути своей рабы) должен быть существом необидчивым, привыкшим к тому, что им вечно помыкают: подгоняют, заставляют шевелиться быстрее. Ричард шмякнул свой чемодан и мешок на транспортерную ленту для багажа, но лента еле ползла, и он довольно скоро нагнал свой багаж. А потом Гвин пошел дальше, а Ричард вернулся к двери, за которой маячила холодная голубая даль. Он хотел покурить в тишине. Он выкурил сигарету, но отнюдь не в тишине. Он зашелся душераздирающим кашлем за багажной тележкой, его чуть не вырвало у автомата с прохладительными напитками, и наконец он чуть не выплакал вдруг заслезившиеся глаза. Потом он прислонился спиной к стеклянной двери и выкурил вторую сигарету — в тишине. В его слезах было и чувство облегчения, и сознание своей смертности под огромным западным небом, которое как раз практиковалось в имитации квазара: яркие облака, теснясь наподобие неправильной галактики, окружили и затенили что-то необычное и величественное — Солнце. Солнце, распухшее на рассвете, сейчас съежилось и побледнело, превратившись из красного гиганта в белого карлика. Глядя на белое солнце, можно было с легкостью поверить и в черные дыры, и в прочие необычные явления. Потому что сейчас эта самая обычная звезда напоминала волдырь, вздувшийся на пространственно-временном континууме. Юный пиарщик получил строгий наказ задержаться и уладить все последствия мероприятия в цирке, поэтому он был вынужден лететь следующим рейсом. Таким образом, Ричарду предстояло путешествие в первом классе, рядом с Гвином, у которого на это утро были запланированы интервью в следующем городе. — Мы тут все немножко не в себе, — сказала стюардесса. Ричард ответил, что он не голоден. Гвин заказал английский завтрак. — А вам, сэр, кофе? Сэр? — Не могли бы вы принести немного бренди? — Немного чего? — Бренди. Выяснив, сколь разнообразны типы кожи и волос на этом свете, Ричард во время полета к Тихоокеанскому побережью не отрывался от иллюминатора. Гвин тем временем со знанием дела спал. А они пролетали над вафельными полями и французскими тостами, слегка припорошеными сахаром, над соленым озером и над набожной равниной, над пустыней, снова над пустыней, над горами и долинами, потом над поросшими хвойными лесами горными кряжами, обрамляющими континент, — и так от тундры до тайги. |
