— В аквариум? — спросил Ричард.

— В сувенирную лавку, — сказал Мариус.

— Что-то тебя не слышно, Марко. О чем задумался?

Марко очнулся от задумчивости и сказал:

— О моей тайной сущности!

В зоопарке люди могут посмотреть на самых разных животных. А у животных выбор не так велик: они могут посмотреть на людей всего лишь двух типов. На детей. И на разведенных взрослых.

Ричард знал, что он не в разводе. Ночью, в иссушающей лихорадке и убогом волшебстве темноты, он мог, поскуливая, прижаться к жене и держать ее в своих объятиях. Он не искал ее тепла. Он пытался ее удержать. Пока он ее держит, она не уйдет. Больше того: в обескровленном зверинце их супружеского ложа ему слышались глухие порыкивания — не давнишнего, еще молодого зверя, а нового зверя, уже состарившегося. Что-то срасталось, что-то налаживалось само собой. То же происходило по утрам, особенно в выходные, когда он смотрел, как она принимает душ, одевается, потом он переводил взгляд на просветы в облаках с их пепельными животиками… Сейчас я встану, сложу чемодан и пойду в телефонную будку. Он вспомнил затасканные строки из «Второго Пришествия» У. Б. Йейтса о чудище, чей час наконец настал: «…И что за чудище, дождавшись часа, / Ползет, чтоб вновь родиться в Вифлееме». Каким же будет чудище, которое поселится в нем? Да. Дремучим. Ричард снова был импотентом, но уже без уважительных причин. А что такое мужчина без уважительных причин? Джине не за что было зацепиться. И ей нечего было терять. Ричард больше не плакал по ночам. Он метался и скрежетал зубами, но он больше не рыдал. Потому что он делал это днем. Днем и в сумерки. Он больше не плакал на людях, как это делают женщины. Плакать на людях — это часть их катарсиса. Ричард решил, что он больше никогда не будет плакать на глазах у детей, как однажды, когда он плакал на глазах у Марко.

В зоопарке Ричард почувствовал, что всем ребяческим обещаниям пришел конец.

Я останусь с тобой на девяносто девять миллиардов девять миллионов девять тысяч девятьсот девяносто девять тысяч миллионов миллиардов…

Я буду любить тебя всегда, и всегда, и всегда, и всегда, и всегда…

Она не уйдет от него. Она никогда не уйдет от него. Она просто попросит его уйти.

И я сложу чемодан и пойду в телефонную будку.

И детям придется любить нас по отдельности.

В субботу утром Ричард встал поздно. Около полудня Джина сказала:

— Почему бы тебе не сходить и не купить газету? Полистал бы ее в пабе? Решил кроссворд?

— А что, можно.

— А на обратном пути заскочи и захвати пылесос. Сегодня днем, если они будут паиньками, можешь взять им какую-нибудь кассету. Только, имей в виду, что-нибудь хорошее. Скажем, Диснея. «Книгу джунглей» или «Красавицу и чудовище». И никаких «Тома и Джерри».

Кто эти девицы на задних сиденьях полицейских машин? Ричард прошагал напрямик, вспугнув стаю голубей.

Лондонские пабы всегда лет на десять отстают от города, который они обслуживают. Если бы десять лет назад Кэлчок-стрит совершила рывок, к которому она готовилась, то сегодня «Адам и Ева» назывался бы «Муха и стелька», и там вам под полосатыми зонтиками предлагали бы яичный салат и сливочный сыр. Но Кэлчок-стрит так и осталась там, где была, и паб «Адам и Ева» остался таким же, каким он был десять лет назад. Те же ирландцы в тех же грубых пиджаках пили то же темное пиво. Та же черная собака все так же умирала в картонной коробке под плитой для разогревания пирожков. Ричард сел на свое обычное место.