Я робко вхожу в него. Словно кадры немого кино, сновидения проносятся немыслимой чередой, жизнь снов наполнена всем тем, чем полон был мир внешний: страстями и радостями, бедами и надеждам, ненавистью и любовью, смертью и ещё раз смертью. Сотнями, тысячами смертями, и столькими же воскрешениями.

Это мой  мир, и я в нём не одинок. В нём я обрёл самого себя.

Разве этого недостаточно?

Более чем.

СОН

– Долго ещё?

Бронзовый бедуин, облачённый в белоснежные одежды и гордо возвышающийся над медленно плывущим верблюдом, не ответил. Четверо путников – один араб и трое англичан – пересекали пустыню Сахару древним способом – на верблюдах. Солнце жгло и палило, стараясь превратить людей в живые факелы.

– Чёртов мавр! – проворчал Чарльз Редлинг, тучный англичанин с золотыми очками на потном багровом носу. – Молчит, словно сфинкс.

– К вечеру будем у цели, – на чистейшем английском отозвался бедуин, не оборачиваясь. Впрочем, он мог бы ответить на столь же чистом французском, немецком или хинди. Он был профессиональным проводником, пересекающим пустыню то ли в тридцатый, то ли в двести тридцатый раз. Обычно он водил туристов через эти мёртвые пески, но трое англичан не были туристам. Они назвались научной экспедицией, и вместо того, чтобы воспользоваться традиционным самолётом, почему‑то выбрали этот архаичный способ передвижения по пустыне. Но бедуину было всё равно, кто они – лишь бы платили щедро. А сэр Чарльз Редлинг – начальник экспедиции – похоже, скупостью не страдал.

Процессия цепочкой тянулась по раскалённым пескам: впереди – безмолвный, словно изваяние, бедуин, за ним – сэр Чарльз, вечно брюзжащий и недовольный всем и вся, далее – два его помощника‑ассистента. Оба были молоды, оба в душе кляли шефа за самодурство, толкнувшее его на безумный переход через Сахару на верблюдах.

К вечеру обещал показаться оазис. По словам проводника‑бедуина, там их ждали отдых, вода и ночлег.

Через каждые пятьсот метров сэр Чарльз неуклюже скатывался с верблюжьего горба в горячий песок, делал какие‑то замеры, брал пробы песка и воздуха – но чаще заставлял делать подобные процедуры своих ассистентов, которые нехотя подчинялись.

Воздух был настолько сух и горяч, что готов был самовоспламениться, а от песка шёл такой нестерпимый жар, что вода во флягах, казалось, вот‑вот закипит. Ветра не было совсем, видимость была великолепная. И ни облачка.

В три часа пополудни следовавший третьим в кавалькаде молодой человек по имени Ганс Маркус, взглянув случайно вверх, вдруг побледнел и с тревогой произнёс:

– Господин Редлинг! Небо… падает!..

Сэр Чарльз, не прекращавший брюзжания ни на минуту, ворчливо и назидательно, уткнувшись багровым, в крупных капельках едкого пота, носом в какие‑то расчёты, провозгласил:

– Небо, Маркус, упасть не может, ибо оно суть лишь кажущийся свод, а на деле – атмосфера толщиной в десятки миль, то есть воздух. А воздух, как тебе известно, не падает. Это галлюцинации, Маркус. От жары. Хлебни из фляги, поможет. Мне тоже поначалу всякая чертовщина мерещилась, а потом привык – и ничего; мираж, одним словом. Пройдёт.

А небо действительно приближалось…

Полчаса спустя забеспокоился второй помощник Чарльза Редлинга, Виктор Зак.

– Неужели и у меня началось? – прошептал он, с тревогой щурясь на солнце.

Но вот заёрзал и вечно невозмутимый бедуин. Он то и дело прикладывался к биноклю и оглядывал далёкий горизонт, пытаясь найти там причину своего безотчётного волнения. В воздухе явно наблюдалось напряжение.

Небо медленно опускалось на землю…

Ещё час спустя Чарльз Редлинг, оторвавшись наконец от своих дел, поднял глаза и замер с открытым ртом.