Интересно, хватит ли его хотя бы на минуту?

– Уходи! – твёрдо произнёс он, поднимая руку с топором. Толку‑то… Будь у него горящая головня… тогда, быть может… звери боятся огня. Должны, во всяком случае, бояться. Если это нормальные звери.

Тварь не выглядела нормальной. Было в ней что‑то странное… не звериное. Какой‑то холодный, и, пожалуй, издевательский интерес. Казалось, она считывала все мысли Дмитрия и откровенно наслаждалась его страхом. Сама же нисколько не боялась. В самом деле, чего бояться астенического телосложения интеллигента? Пускай даже и с топором. Вот сейчас откроет пасть, живенько оттяпает руку по локоть… но вряд ли начнёт пиршество. Её ждёт другая, более вкусная еда. Много еды. Найдёт по запаху… А он, Дмитрий Осокин, вполне вероятно, и выживет. Только что это будет за жизнь? Если каждую минуту помнить … сорок два ребёнка… и он ничего не смог сделать.

Так нельзя.

– Уходи, сволочь! – ноги сделались ватными, но он всё‑таки сумел сделать шаг вперёд. Два шага…

Зверь потянулся, фыркнул – и разинул пасть.

Луна отразилась на мощных и удивительно белых, словно блендамедом начищенных клыках. И пахнуло гнилью.

Невозможно было двинуться вперёд. Голову стягивал невидимый обруч, одуряюще звенело в ушах. А тень его, острая, изломанная тень учителя математики, кривлялась на слежавшейся хвое… намекала на что‑то. На что‑то тайное, известное лишь им двоим.

Дмитрий сделал ещё один шаг… мелкий, старческий шажок… и чёрная тень из‑под ног метнулась к нему, обняла, облизала холодом потную кожу.

И мир, повернувшись вокруг тайной оси, сделался иным. Серая мгла затопила пространство, но в ней вполне можно было видеть, не хуже, чем в лунном свете. А вот все лесные звуки исчезли, только где‑то далеко‑далеко, у невидимого горизонта, то ли слышался, то ли чудился рокот – будто гроза или морской прибой.

Но тварь ждала его и здесь. Она лишь выросла… Господи, да это уже и не медведь! Это просто слон какой‑то. Мерзость, клыкастая, безжалостная мерзость! Сейчас она раздавит его – и помчится по лесной тропинке в лагерь, где уже, наверное, суетятся взрослые… и дети… которые уже никогда не получат четвертных оценок…

Что‑то изменилось в нём самом. Жаркое облако обожгло щёки, сдавило грудь. И растаял в этом облаке страх, переплавляясь в гнев – багрово светящийся, как только что выкованный клинок. Да это и был клинок – длинный, прямой, расширяющийся к острию.

– Исчезни! – прошептал он одними губами и поднял меч. Не руками – правая по‑прежнему сжимала бесполезный топор, левую свело судорогой. Просто оружие, послушное его воле, сам собой поплыло вперёд.

До твари, казалось, было не больше метра – но почему‑то это расстояние растянулось бесконечной рулеткой, и медленно плыл в сером тумане клинок, целя остриём между глаз чудовища – здесь, в этой изнанке жизни, тоже серых.

– Пресвятая Богородица, спаси нас! – только и нашёлся что сказать Дмитрий, и тут же замедленное время рванулось, набирая потерянную скорость. Меч плавно вонзился в морду зверя, вошёл по самую рукоять.

Под ногами дрогнуло, желудок скрутило тошнотой – и Дмитрий понял, что падает. То ли вниз, то ли вверх – все направления перепутались.

Сперва он почувствовал запахи. Прелой листвы, сырости, грибов. Потом вернулись звуки – верещали в кустах птицы, скрипели под ветром кроны деревьев, трещали где‑то вдали сучки. Бежит кто‑то?

Он приподнялся на локте, открыл глаза.

Не было уже никакой серости, вокруг висела обычная сентябрьская ночь. И луна по‑прежнему торчала на прежнем месте, хмурила недовольную рожицу. Видимо, всё ей надоело.

Топор обнаружился в мокрой от росы траве. А вот чудовища больше не было.