Метчейти сверкали бешеными глазами, возбужденные, надо полагать, запахом крови и порохового дыма, а вдовствующая айчжи только что подстрелила ужин для себя и своего персонала — и сохранила полное спокойствие.

— Ну, как мы поживаем, нанд' пайдхи?

— Пока, как видите, я еще здесь, най-чжи. — Кажется, это прозвучало слишком вызывающе. — Правда, заслуга в этом не моя, а метчейты.

— Вы расшиблись, нанд' пайдхи?

Надежная. Точь-в-точь как Табини. А теперь еще и заботливая.

— Расшиб… Ей шею, себе — лицо, — уныло признал он.

— Слишком сильно сдвигаетесь вперед, — констатировала Илисиди и резво поскакала дальше вверх по склону, пока — быстрый взгляд через плечо кто-то из охранников затаскивал тушу на седельную подушку.

Итак, способности этих бестий — не просто телевизионные фокусы. И когда в пьесах матчими показывают, как вот такие клыки раздирают беглецов на клочки, — это не преувеличение, теперь уже сомневаться не приходится. Не хотелось бы мне оказаться на земле под этими ногами… или перед этими зубами… в боевой обстановке им не прикрывают клыки тупыми колпачками…

Теперь заверения Сенеди о безопасности представились ему более основательными — с одной стороны. А с другой… Брен с содроганием вспомнил, как Бабс обнюхивал его, знакомился с запахом, которого никогда не встречал прежде. «Метчейти-айчжи», как назвал его Сенеди, зафиксировал этот запах в своих звериных мозгах и расположил где-то в иерархии групп Ассоциаций, а иерархия эта, как клянутся эксперты, уходит корнями далеко в животное царство…

Политика. Четвероногая политика. Стадное поведение — так это называют ученые на Мосфейре, где имеют возможность изучать мелких местных животных но отнюдь не метчейт, ничего даже близко похожего на метчейт, этих охотников, которые съедают — он припомнил уроки местной истории — все, что могут выкопать из земли или поймать. Всеядные звери. Стайные охотники.

Ноги у него бессильно висели. Рука, держащая поводья, тряслась — от избытка адреналина, сказал он себе.

Из-за этого выстрела. Не привык я к таким вещам. Они поглощают все мои чувства, до безумия, до такой глубины, которая давно уже не требуется человеку, профессионально рискующему жизнью, вроде Сенеди: я ведь не знаю, что важно, что нет, а потому как безумец впитываю все, что приносят органы чувств, и пытаюсь что-то сделать в таких ситуациях, когда такому вот Сенеди с привычным и упорядоченным рассудком ясно, что делать ничего не нужно.

Охранник, которого они оставили одного, догнал их, срезав путь по диагонали; за седлом у него было привязано небольшое грациозное существо. Голова животного откинулась. Глаза напоминали зверя на стене спальни, хоть и не были сердитыми: скорее робкими и ошеломленными. Из черных, изящно вырезанных ноздрей стекала тонкая струйка крови. Красивый нос, красивая мордочка. Брен почувствовал, что очень не хочет ужинать вместе с вдовой сегодня вечером.

В колбасе не ощущается такого отчетливого вкуса смерти. Лучше сохранять некоторую дистанцию между собой и тем, из чего готовится твоя пища. Табини называет это моральной ущербностью. Я называю это цивилизацией, а Табини — заблуждением. «Вы едите мясо не в сезон, не считаясь со временем, по которому живет земля, — говорит Табини. — Вы продаете мясо ради прибыли. Вы едите то, что никогда не знало свободы, — и вот это называете цивилизацией?»

Брен не находил контраргументов против такой логики. Он ехал, тупо уставясь на болтающийся из стороны в сторону хвост Бабса, а вся компания опять обменивалась восхищенными замечаниями, какой великолепный выстрел сделала вдова, а Илисиди сказала, что теперь, когда есть что положить в продуктовую кладовку, можно просто покататься в свое удовольствие.