Что же я наделал? — спрашивал он себя, и еще он спрашивал себя, сможет ли оправдать все, что сказал, когда будет писать рапорт на Мосфейру… но слишком щекотливых тем удалось избежать — хоть это мне удалось… если закрыть глаза на сбой мысли, когда речь зашла о дорогах.

— Мы бы хотели и в будущем проводить такие интервью, — сказал тот человек — Брен не мог вспомнить его имени: не то Дайгани, не то что-то вроде. — Мы были бы рады, нанд' пайдхи, записать репортаж прямо на Мосфейре. Может быть, через посредство вашего телевидения, но чтобы одна из наших бригад работала прямо на месте — интервью с простыми людьми, в таком духе.

— Конечно, если получится проработать этот вопрос, — ответил Брен. Это был стандартный ответ на любое неподходящее предложение. Брен не мог допустить, чтобы эта идея дошла до Мосфейры в таком виде, как будто он с ней согласен. — Я мог бы связаться с нужными людьми…

И дальше должно было естественно последовать «Дайте мне телефон» сознательный вызов Банитчи и Чжейго — и Табини. В голове промелькнула добрая дюжина неприятных мыслей. Служба новостей должна знать, что кто-то пытался убить меня, но ни один из телевизионщиков и не заикнулся. И я не заикнулся. Принятое в Бу-чжавиде заговорщицкое отношение к безопасности впитывается в плоть и кровь тех, кто там живет, — никто не беседует с прессой без разрешения, никто не передает слухов, все это оставляют департаментам, имеющим полномочия устанавливать официальную политику.

Но почему я не смог сказать службе новостей, что здесь вчера погиб человек? А почему они не спросили — ведь знали?

Я не знаю, что передавали в известиях на прошлой неделе. Я не знаю, что общеизвестно, а что нет, а стандартная политика управления говорит: если не знаешь — помалкивай.

И вот Брен делал вежливое лицо, и кланялся, и потел — все еще потел, хоть заметно похолодало. Надвигался грозовой фронт. Телевизионщики надеялись, что их самолет пробьется через непогоду. Они уже прорывались через фронт этим утром, побросало и покачало, тот еще полет получился «долгий», как выразилась Чжейго, а телевизионщики выразились чуть-чуть решительнее — «неудобный».

Но теперь уже открыли передние двери, и в холл влетает ветер и льется свет, куда более яркий, чем электрические лампочки, которые светятся слабым золотом. Бригада выносила свои юпитеры, интервьюер застрял — поболтать просто так, Тано и Алгини стоят, сблизив головы, у дверей, смотрят, как телевизионщики выносят оборудование — Алгини прибыл вместе с ними. Как и Банитчи. А Чжейго… где-то, может быть, отдыхает; а тем временем в голове все сталкиваются друг с другом мысли — что я сказал да что я подумал, орут и требуют внимания и дальнейшего анализа.

Банитчи аккуратно отцепил интервьюера и проводил до самой двери, где последовал еще один неизбежный круговой обмен поклонами.

Брен тоже исполнил положенные любезности и, когда последний телевизионщик оказался снаружи, оперся спиной на дверь с неосвещенной стороны и с облегчением перевел дух.

— Тано и Алгини проводят их до аэропорта, — сказал Банитчи; на фоне освещенного солнцем двора снаружи он вырисовывался черным силуэтом. — Они могут остаться внизу на ужин. Я там нашел хороший ресторан.

— Прекрасно, — сказал Брен, но не спросил «А почему бы нам всем туда не поехать?», потому что большинство посетителей было бы не в восторге от убийства под салат. Он вдруг понял, что страшно нервничал на протяжении всего интервью не только из-за каверзных вопросов, которые могли вдруг прозвучать, но и потому, что не доверял этой команде с бесчисленными ящиками для оборудования, и потому, что не знал этих людей.