Налетевший порыв ветра не был таким ледяным, как гнев Илисиди. Это была правда, все, что она говорила, все обосновано, он знал всю не высказываемую вслух правду об отношениях с атеви — что пайдхиин делали все, что могли сделать при плохой игре, поддерживая мир, совершенно нежизнеспособный между обычными людьми двух биологических видов, спасая то, что они почти полностью разрушили, — такие вещи, как окружающая его здесь реальность, древние камни, озеро, порядок жизни в атевийской крепости, отдаленной от неба и звезд, которых ему отсюда не достать. Он смотрел на эту правду, и огни расплывались у него в глазах. Ветер не подсказывал направления, не говорил, где верх, где низ, падает ли он в небо или стоит на камнях, которых не чувствуют онемевшие ноги. Он боялся — он испытывал ужас, какой, должно быть, испытывают атеви от появления людей там, вверху, — и не мог понять, почему.

— Айчжи-май, я не могу сказать, что это хорошо… что корабль там… он просто там, это просто свершившийся факт, и если вы меня убьете, моя смерть ничего не изменит и не улучшит. Мосфейра этого не планировала. Да, мы направляли развитие вашей техники — мы хотели вернуться обратно в космос, айчжи-май, у самих у нас нет ресурсов, наше оборудование наполовину разрушено, и мы вообще не думали, что корабль еще существует. Мы рискнули, спустившись сюда, — это оказалось несчастьем и для нас, и для вас. Двести лет мы работали, чтобы снова вернуться туда, в небо, и никогда не хотели уничтожить атеви — мы хотели только дать вам ту же свободу, которой хотим для себя.

— Чертовски мило с вашей стороны. А нас вы спросили?

— Мы были наивны. Но, как нам представлялось, другого выхода у нас нет, и мы не имели способа улететь отсюда после того, как спустились. Куда легче упасть на планету, чем свободно улететь с нее. Это было наше рассчитанное решение, айчжи-май, мы думали, что сумеем построить себе дорогу в космос и взять с собой атеви. Мы никогда не собирались воевать мы не хотели ничего забирать у вас…

— Бачжи-начжи, нанд' пайдхи. У Фортуны человеческое лицо, а ублюдок Случай гоняется пьяный за шлюхами по твоим улицам… Отпустите его, надиин. Отпустите, пусть идет куда хочет. Если хотите уехать в город, нанд' пайдхи, — тут есть автомобиль, чтобы вас отвезти.

Брен моргал на ветру, шатаясь от внезапной свободы — она чуть не швырнула его на колени. Охранники все еще сжимали руки, не давая ему упасть. Это была единственная реальность. Как все прочие безумства, которые совершает Илисиди, — отпустить его на свободу, отправить отсюда…

Но он не знал, доберется ли до аэропорта. Она ведь не пообещала ничего больше, чем возможность свободно покинуть Мальгури. Она даже не сказала, что желает его отъезда, — «Если хотите уехать» все еще звенит в ушах; а перед этим словно бы подкидывала ему какие-то безумные предложения, вызывающе приглашала держаться за ней — на атевийский лад: следуй за мной, если посмеешь.

Брен высвободился из рук охранников и проковылял вперед, чтобы схватиться за пустой стул у стола — тут же обнажились стволы и щелкнули спущенные предохранители. Брен отодвинул стул и упал на сиденье; он слишком замерз, чтобы чувствовать прикрытое кружевами стекло под руками, его чувство равновесия кренилось то в одну сторону, то в другую на узкой полоске балкона.

— Табини прислал меня сюда, — сказал он. — Айчжи-май, ваш внук не мог довериться собственному суждению и потому прислал меня сюда, полагаясь на ваше здравомыслие. Значит, и я положусь на ваше решение. Ну, что мне делать, чего вы хотите?

Долгое-долгое мгновение Илисиди пристально смотрела на него, черная тень, укутанная в меховые одежды, нечувствительная к холоду.