Ладонь взлетела к лицу в последний миг, едва успела прикрыть внезапно хлынувшие слезы — беспомощная, детская реакция, он сразу твердо сказал себе, что это просто нервы, психологический срыв после пережитого кризиса по крайней мере, вполне человеческая реакция… если найдется хоть что-нибудь в моих поступках человеческое и естественное, если найдется в моих поступках хоть что-то еще, кроме проклятой цепи продуманных, рассчитанных, технически и политически взвешенных ходов…

— Нади!

Над ним застыл Гири. Брен не знал Гири. Гири не знал его. Просто Гири видел, что пайдхи ведет себя странно, а вдова не хочет, чтобы он умер, потому что он ей нужен.

Хорошо, что хоть кому-то я нужен.

Брен вытер глаза, откинул голову на спинку кресла и расслабил лицо, убрав с него всякое выражение, мысленно обрубив для этого нервы, делая все более короткие вдохи, пока не стал таким же каменно-спокойным, как Банитчи или Табини.

— Вам больно, нанд' пайдхи? Вам нужен врач?

Смятение Гири было таким смешным, таким безумно, истерически смешным, что чуть не раскололо маску Брена. Он рассмеялся — одним коротким, сдавленным смешком — но тут же овладел собой и второй раз вытер глаза.

— Нет, — сказал он, пока Гири не поднял тревогу. — Нет, черт побери, мне не нужен врач. Со мной все в порядке. Я просто устал.

Он закрыл глаза, чтобы к нему больше не лезли с помощью и сочувствием, снова почувствовал, как текут слезы, но не поднял век, он просто старался дышать спокойно… вниз по длинной-длинной, раскалывающей голову спирали тепла от огня и недостатка кислорода, спирали, которая кончалась неизвестно где, в кружащей голову темноте. Он слышал, как где-то на заднем плане переговариваются встревоженные голоса… наверно, обо мне говорят. Черт, а почему бы им не говорить обо мне?

Обычно вас предают слуги, такие люди как Джинана и Майги, Тано и Алгини. Но среди полощущих знамен, среди лязга оружия и дыма от разрушенных домов меняются правила всего сущего. Разверзается преисподняя… А может, это просто телевидение. Матчими и тени прошлого.

Кровь на террасе, сказала Чжейго, вернувшись из-под дождя, и лицо Банитчи превратилось в зеркало.

Зверь ходит по коридорам Мальгури после полуночи, когда все спят… Ищет свою голову и чертовски расстраивается из-за нее.

Это мой пистолет, сказал Банитчи, — но так оно и было. Меня использовали, и Банитчи использовали, и Чжейго использовали — всех использовали, всеми возможными способами. Все разыграно, все это — матчими, а простые атеви все равно не знают этой игры — простые атеви никогда не понимали вражды между землянами: теми, которые должны были остаться на станции, и теми, которые взяли корабль и улетели, на чертовых двести лет, настоящих земных лет…

Мы провалились сквозь дыру в пространстве и не нашли ни единой знакомой звезды, изучив спектры тысячи солнц… солнц, которые полощут на атевийских знаменах, на знаменах, провозглашающих войну, провозглашающих владычество над миром… миром, который потерпевшим крушение землянам казался верной надеждой на спасение и свободную жизнь.

Брен тихо лежал в кресле, вслушиваясь в треск огня, позволяя приливам головной боли приходить и уходить, лежал, изможденный эмоционально и физически, мучаясь от боли в десятке мест, проснувшейся теперь, когда он согрелся… но болело все-таки меньше, чем когда приходилось двигаться.