— Нет вопросов, — мрачно сказал Банитчи. — Я с вами.

— Никаких, — сказала Чжейго.

— Пайдхи будет подчиняться приказам, — сказал Сенеди.

— Я… — начал было Брен, но Чжейго ударила его по колену тыльной стороной ладони.

— Пайдхи, — сказала она холодно, — будет делать то, что ему скажут. Безоговорочно.

— Я… — снова начал он, желая объяснить, что все понимает, но Чжейго резко сказала:

— Заткнитесь, черт возьми, нади.

Он заткнулся. Чжейго его смутила. Злость и натянутость между Банитчи и Сенеди можно было потрогать руками. Он смотрел на мокрую от дождя землю, наблюдал, как оседают капли на прошлогодних опавших листьях и разбросанных камнях, а остальные тем временем обсуждали географию Уигайриина, состояние взлетной полосы, связи между айчжи Уигайриина и Илисиди. Тем временем предполагаемый медик принес шины — три ровные ветки, эластичный бинт и принялся бинтовать лодыжку Банитчи. «Туго, нади», — сказал Банитчи, прервав тактическое совещание, а медик коротко ответил, чтоб занимался тем, в чем понимает.

Банитчи нахмурился и лег на спину — похоже, ему было очень больно; он вышел из разговора, но Чжейго продолжала задавать четкие вопросы о расположении местности.

С южной стороны подходы к Уигайриину закрывает древняя стена с очень древними, но тем не менее функционирующими воротами; однако Сенеди не думал, что ворота закроют перед ними. Именно на подходе к воротам они собирались отправить метчейти с одним человеком — вокруг стены, на северо-восток, чтобы отвести их домой в Мальгури.

А почему не поставить их в конюшню Уигайриина? — подумал Брен. Почему не оставить при себе хотя бы на какое-то время, вдруг дело обернется плохо и придется спасаться?

Для женщины, которая знает столько всего о штурме крепостей, и столько всего об аэродромах и тактике, устранение последнего средства отступления довольно глупая мысль. И то, что Сенеди позволил ей отдать такой приказ, выглядит еще глупее, а что Банитчи и Чжейго не стали возражать — этого Брен просто не мог понять. Он чуть было сам не высказался на этот счет, но Чжейго велела заткнуться, а сам он не понимал, что происходит в этой странной компании.

Ладно, лучше спросить потом, решил он.

Вероятно, вдова ценила Бабса выше, чем любого из людей. Вот это как раз ему было понятно. Она стара. Если что-то случится с Бабсом, то, подумал он, жизнь Илисиди потеряет абсолютно невозместимую составную часть.

Но это рассуждение было чисто человеческим. Как в любом случае, когда дело доходило до эмоций атеви, он не знал, что на самом деле чувствует Илисиди к этой метчейте — а ведь она избила человека, который причинил этому зверю вред. Забыть об этом всего на две секунды — значит, попасть в ловушку, допустить опасный, чисто человеческий просчет в самой гуще ситуации, от которой звенят колокола тревоги вдоль всего позвоночника, — а еще он не мог настроить свой разум на происходящее, понять сигналы, которые получал от Банитчи и Чжейго. Господи, что здесь происходит?

Но он не мог сложить все в цельную картину, не поняв, какие мотивы толкают Илисиди, что она ценит превыше всего, где от нее ждать логичных поступков, а где — нет.

Разум его работал на чрезмерно высоких оборотах, мчался по бессильным логическим цепочкам, протягивал связи между пунктами, которые не были связаны, пытался припомнить, какие именно особые и переменчивые пункты разговоров заставили его поверить, что то, во что он верит, истинно намеки на мотивы и политические соображения людей, которые лгали, когда излагали ему самые основные факты, легшие в фундамент его представлений.

Довериться инстинкту? Худшее, самое худшее, что может сделать пайдхи в сложной ситуации.