А я, черт побери, вовсе не хочу, чтобы вся цитадель стояла на ушах из-за этой истории. Я не хочу оказаться на виду, не хочу оказаться ключевой фигурой атевийской междуусобицы или кровной мести. Шум вокруг персоны пайдхи плохо отразится на его положении среди атеви. Сведет на нет мою эффективность, в тот самый миг, как политика полезет в зону моего личного влияния, а политика не замедлит влезть в такое дело — да что там влезть, она тут же прыгнет с ногами, как только весть будет объявлена в телевизионных новостях. У каждого будет свое мнение, у каждого — своя теория, и все это просто сокрушительно отзовется на моей работе.

Брен все плотнее сворачивался под холодной простыней, пытаясь собраться с мыслями, но отвлекал пустой желудок, а от запаха порохового дыма мутило. Можно позвать, чтобы принесли какое-нибудь успокоительное, ночной персонал доставит все, о чем ни попросишь, или по первому требованию поднимет моих собственных постоянных слуг, но Мони и Тайги, бедняг, и так уже, наверное, вытащили из постелей и терзают идиотскими вопросами: «Это вы стреляли в пайдхи? Это вы оставили его дверь незапертой?»

Служба безопасности, вероятно, перетряхивает список работников дворца, вламывается в комнаты ночного персонала и вообще каждого, с кем я имел дело, — как будто хоть кто-то во всем крыле может сейчас спать. Выстрелы, наверное, прокатились громом вниз с холма и до самого города, телефонные линии перегружены, железнодорожная станция уже перекрыта и будет полностью очищена к утреннему наплыву пригородных жителей, едущих на работу в столицу… И Брен вовсе не пытался себе льстить: просто он уже уже видел, что получается, когда охрана Табини поднята по тревоге.

Ему хотелось горячего чаю с крекерами. Но этим только затруднишь работу охраны — не время посылать кого-то бегать взад-вперед с личными поручениями по коридорам, которые сейчас обыскивают.

А дождь тем временем стучал в стекло. И надежд, что убийцу поймают, становилось все меньше и меньше.

* * *

Мони и Тайги появились утром с завтраком на тележке — и сообщением от главы персонала, что Табини-айчжи желает видеть его на ранней аудиенции.

Для Брена это не было большим сюрпризом. Предвидя вызов, он принял душ, побрился и оделся без помощи слуг еще до рассвета — не полностью, лишь в привычные мягкие брюки и рубашку, — и сам заплел волосы в косу сзади. Включил телевизор еще до их прихода и послушал утренние новости: опасался, что дело уже получило огласку, но, к своему удивлению, не услышал даже мимолетного упоминания об этом случае, только репортаж о ночной буре с грозой, которая вызвала град в местечке Шиги и повредила черепичные крыши в Уингине, а потом с ревом унеслась на открытые равнины.

Как ни странно, это замалчивание его разочаровало и даже уязвило. К человеку в комнату вламываются убийцы, и человек, несмотря на искреннее желание оставаться в тени для всего внешнего мира, все-таки где-то в глубине души надеется услышать подтверждение, что была попытка незаконного проникновения в резиденцию айчжи, этакое отфильтрованное сообщение — или, еще лучше, что незваный гость находится в руках айчжи и подвергается допросу.

Но ничего подобного — во всяком случае, в телевизионных новостях; а Мони и Тайги поставили на стол завтрак без единого вопроса или замечания о том, что произошло ночью в садовом дворе, не поинтересовались, почему в ванной по полу разбросаны полотенца. Просто передали сообщение, поступившее из главного управления персонала, и тут же принялись устранять всякий беспорядок в помещении, словно бы ничего больше не замечая, и даже намеком не упомянули о каких-то неприятностях или слухах, разносящихся по коридорам дворца.