Опять оскорбил ее!

— А если он попал в беду? Что, если на него устроили засаду где-то в коридорах? А мы ничего не знаем…

— Вас сегодня переполняют тревоги.

И в самом деле. Он пытался разобраться в сущности атеви — и тонул; внезапно его охватил панический страх, а неспособность понять заставила усомниться в своей пригодности для этой работы… Только что в разговоре с Чжейго я проявил отсутствие такта, чуткости, восприимчивости — уж не является ли оно моим всеобъемлющим недостатком? Может быть, именно эта душевная глухота, сказавшись в общении с кем-то, и вызвала нависшую надо мной угрозу…

А может, наоборот, это просто паника, вызванная усердием моим охранников, — а они хлопочут, опасаясь какой-то угрозы, которая никогда больше не материализуется…

— Тревоги — из-за чего, пайдхи?

Он поморгал, поднял голову и наткнулся на бестрепетный взгляд желтых глаз.

«А ты не знаешь? — подумал он. — Или этот вопрос — вызов на ссору? Или недоверие ко мне? Зачем эти вопросы?»

Но на языке Чжейго невозможно просто сказать «доверие», по крайней мере в терминах, понятных человеку.

Каждый дом, каждая провинция принадлежит к десятку «ассоциаций» (объединений? сообществ? альянсов? или просто «связей»?), которые образуют целую сеть «ассоциаций» по всей стране, а пограничные провинции этой страны устанавливают ассоциации через условные границы с соседними ассоциациями, и бесконечное, сложное и размытое переплетение границ, которые не являются границами — ни в географическом смысле, ни в смысле разделения сфер интересов… «Доверие», говорите? Скажите лучше ман'тчи — «центральная ассоциация», единственная «ассоциация», которая действительно определяет данную конкретную личность.

— Ман'тчина айчжииа най'ам, — сказал он, на что Чжейго мигнула в третий раз. Это означало: я в первую очередь ассоциат айчжи (товарищ? компаньон? помощник? вассал?). — Най'даней ман'тчини сомай Банитчи?

А чьи в первую очередь ассоциаты вы и Банитчи?

— Табини-айчжииа, хей.

Но атева соврет любому, кроме своего «центрального ассоциата» (товарища? сотрудника? компаньона? сюзерена?).

— Не друг друга? — спросил он. — Я думал, вы с Банитчи очень близки.

— У нас один и тот же ман'тчи.

— А друг к другу?

Он видел, как то, что могло быть правдой, проскочило в ее выражении лица, — и сменилось неизбежной хмурой морщинкой…

— Пайдхи знает вред от таких вопросов, — сказала Чжейго.

— Пайдхи-айчжи, — подчеркнул он, — знает, о чем он спрашивает. Он считает своим долгом спрашивать, нади.

Чжейго поднялась из-за стола, прошлась по комнате. Какое-то время молчала. Постояла у садовых дверей, глядя наружу, совсем рядом с активированной проволокой — он из-за этого нервничал, но подумал, что не нужно предостерегать ее, просто быть готовым напомнить. Чжейго достаточно обидчива. Он не нанес ей прямого оскорбления. Но, тем не менее, задал вопрос о деле сугубо личном и приватном.

— Переводчику следовало бы знать, что он не получит честного ответа, намекнула она.

А он ответил прямолинейно и вполне ясно для ее политически чувствительного слуха:

— Переводчик служит айчжи, задавая вопросы об истинной иерархии ваших личных взаимосвязей и зависимостей.

В вольном переводе: если тебе придется выбирать, кого предать — айчжи или Банитчи… Так кого ты предашь, Чжейго?

Кого ты уже предала?

А не слишком ли глупо задавать такие вопросы, когда находишься с ней в комнате один на один?

Но, если уж на то пошло, он был один во всей стране, один-единственный человек среди трех миллионов атеви — и миллиардов по всему свету, и он был обязан задавать вопросы — только умнее и мудрее, чем минуту назад; но сейчас он изрядно устал и просто с ума сходил от желания быть уверенным хотя бы в троих из них — в Табини, Банитчи и Чжейго — прежде чем сможет продвинуться еще хотя бы на шаг по гладкой и приятной дороге доверия.