— Профессионалу следовало бы сделать это получше, — сказал он Чжейго.

— Мы редко кого упускаем, когда ищем, — сказала Чжейго.

— Дождь был.

— Все равно, — сказала она.

Лучше бы она этого не говорила.

* * *

Банитчи вернулся к ужину, появился с двумя новыми слугами и тележкой с едой на троих.

— Алгини и Тано, — представил новую пару Банитчи.

Алгини и Тано поклонились с той степенью холодности, которая говорила, что это слуги из высших покоев, благодарю вас, привыкшие к более изысканным апартаментам.

— Я не сомневаюсь в Тайги и Мони, — пробормотал Брен, когда слуги вышли, оставив тележку.

— Алгини и Тано имеют допуск, — сказал Банитчи.

— Допуск… Вы взяли мою почту? Кто-то забрал мою почту.

— Я оставил ее в кабинете. Прошу прощения.

Вполне можно было попросить Банитчи сходить за ней. Можно было даже настоять, чтобы Банитчи вернулся за ней в кабинет. Но тогда ужин Банитчи остынет — а Банитчи пригласил себя и Чжейго поужинать в его комнате.

Он вздохнул и принес еще один стул. Чжейго принесла третий от боковой стены. Банитчи поднял крылья сервировочного столика и расставил тарелки — в основном вареные фрукты, щедро приправленные специями, и дичь из охотничьих угодий Нанчжирана. Атеви не разводят скот на мясо, во всяком случае атеви раги. Мосфейра закупала в тропиках, в Нисеби, далеко на юге, мясо, обработанное для длительного хранения — копченое, вяленое и консервированное, так что там не приходилось экономить и нарезать ломтиками толщиной с бумагу, до прозрачности, — однако Табини-айчжи называл эту коммерцию позорной, а Брен неохотно обещал попытаться ей воспрепятствовать, ведь пайдхи обязан оказывать обоюдное влияние, впрочем, без права налагать вето на человеческие привычки.

А потому даже на Мосфейре со стороны пайдхи было бы политически неблагоразумно есть любое мясо, кроме дичи, да и то лишь в положенный сезон. Обрабатывать и сохранять мясо было коммерчески выгодно, но коммерческий подход к лишению животных жизни был не кабиу, не «в духе хорошего традиционного примера». А двор айчжи обязан быть кабиу. Очень кабиу.

И соблюдение этого правила изысканности было — как не раз подчеркивал Табини, с особым удовлетворением меняя стол по сезону, — экологически оправданной практикой, вроде уборки урожая. А такое пайдхи должен, конечно, поддерживать с тем же энтузиазмом, хоть идея исходит не от людей, а от атеви.

Внизу, на городском рынке, можно найти богатый выбор мяса. Замороженного, консервированного, вяленого.

— Вы не голодны, нади?

— Не самый мой любимый сезон. — В этот вечер он был неблаговоспитан. И несчастен. — Никто ничего не знает. Никто мне ничего не говорит. Я ценю заботу айчжи. И вашу. Но есть ли какие-то особые причины, почему я не могу улететь домой на день-два?

— Вы потребуетесь…

— …айчжи. Но никто не знает, зачем. Вы бы не стали вводить меня в заблуждение, а, Чжейго?

— Это моя профессия, нади Брен.

— Врать мне.

За столом повисло неловкое молчание. Он в своей грубоватой прямоте видел только грустный юмор. Но прозвучали его слова в неподходящую минуту, в неподходящем настроении, когда эти двое честно и, наверное, не без огорчения пытались найти ответы. А он-то лучше всех землян был обучен не допускать таких ошибок при общении с атеви.