На мой взгляд, это одна из тех областей, где сотрудничество может работать на благо атеви, расширяя межкультурное взаимопонимание и выполняя все пожелания Договора, в которых…»

На сиденье напротив него опустился Банитчи.

— Вы так много работаете, — сказал Банитчи.

— Пишу доклад для квартальной конференции. Надеюсь, к тому сроку я сумею возвратиться.

— Ваша безопасность важнее. Но если окажется, что вы не сможете там присутствовать, я конечно позабочусь, чтобы доклад попал на конференцию.

— О таком я и слышать не хочу. До конференции еще четыре недели.

— Честно говоря, я не знаю.

«Он не знает! — встревоженно подумал Брен. — Не знает…»

Но тут появилась Чжейго, поставила перед Банитчи бокал и села сама на второе сиденье лицом к Брену.

— Там очень приятное место, — сказала она. — Вы там никогда не были.

— Нет. В Тайбене я был, но не в Мальгури.

Вежливые разговоры он мог вести на автопилоте, а сам тем временем лихорадочно пытался подобрать более мягкий синоним для слова «похищение». Он нажал пару клавиш, занес в память все, что написал, и сложил компьютер.

— Но четыре недели, нади! Я не могу выполнять свою работу с другого конца страны.

— Вам представилась редкая возможность, — сказал Банитчи. — Никакой землянин до вас, нанд' пайдхи, не совершал такой поездки. Не будьте так мрачны.

— А что вдовствующая айчжи? Мне придется разделять жилище с членом правящей семьи, с женщиной, которую я не знаю, — кто-нибудь сообщил ей о моем прибытии?

Банитчи оскалился в свирепой улыбке, ему было очень забавно.

— Вы изобретательны, пайдхи-чжи. Вы безусловно поладите с ней. Она могла стать айчжи, для вашего предшественника, во всяком случае…

— Но не для хасдравада, — вставила Чжейго.

Хасдравад выбрал ее сына (как говорили сплетни, она во всеуслышание сожалела, что не сделала аборт, пока была такая возможность); а затем, когда ее сын был убит, хасдравад забаллотировал ее второй раз, добавив к горю оскорбление, игнорируя заявленные ею права на наследование власти, — и отдал предпочтение ее внуку Табини.

— Она благоволит к Табини, — сказал Банитчи. — Что бы кто ни говорил. Она всегда к нему благоволила.

В семьдесят два года она свалилась с седла на охоте. Сломала плечевую кость, сломала руку и четыре ребра, поднялась и поскакала дальше, пока зверь не был загнан.

А потом исколотила рукояткой хлыста распорядителя охоты за поврежденную шкуру своего бесценного чистокровного скакуна-матьявы — так гласила легенда.

— Судя по ее репутации, — осторожно заметил Брен, — она не отличается терпением.

— О-о, терпения у нее хоть отбавляй, — сказала Чжейго. — Если ей хочется такого, для чего нужно терпение.

— А правда ли то, что говорят о наследовании?

— Что отец Табини-айчжи погиб от руки убийцы? Да, правда, — сказал Банитчи.

— И виновных не нашли, — добавила Чжейго. — А искали очень умелые люди.

— У них не было никакого ключика — кроме удовлетворения вдовы, продолжал Банитчи. — Что не является достаточным доказательством… В конце концов, не у нее одной были такие мотивы. Но ее личная охрана — не пустяк.

— С лицензиями? — спросил Брен.

— О да, — ответил Банитчи.

— Большинство ее телохранителей старики, — заметила Чжейго.