Да где же, черт побери, находится это поместье, если городской автобус не может отвезти нас туда?

Под шинами заскрежетал гравий, и фургончик запрыгал по дороге, с одной стороны которой была серая пустота, а с другой — гора. Теперь дорогу никак нельзя было отнести к категории «усовершенствованных», и Брен припомнил вето одного из своих предшественников, наложенное на законопроект о прокладке шоссе до высокогорных деревень, — и свое собственное заявление перед айчжи, довольно шаткое, что такая мера «подорвет приоритет железных дорог», что прошения из горных деревень всего лишь дымовая завеса (айчжи с восторгом подхватил это выражение, когда разобрался в его смысле), прикрывающая амбиции провинций и подталкивающая провинциальных айчжи к неповиновению и бунту.

Точно такие же аргументы использовал его предшественник — Брена самого тошнило от той параноидальной логики, которую эти аргументы навязывали Табини, тошнило, так сказать, с этической точки зрения — но Табини как будто счел их абсолютно разумными с позиций атевийской логики, а пайдхи не отклонялся от аргументов своего предшественника по чисто человеческим причинам: пайдхи придерживался того, что сработало при прошлых администрациях, что было аргументировано логикой атеви — кроме тех случаев, когда он очень осторожно и тщательно подготовил изменение и провел его через совет.

И эта дорога была, очевидно, побочным продуктом той самой логики, базирующейся на вето его предшественника против системы шоссейных дорог и подпертой его собственными аргументами.

Никаких автобусов. Никакого покрытия.

Во время отпусков он катался на лыжах. Он был заядлым лыжником. На Мосфейре, на горе Аллана Томаса, ему приходилось повидать интересные дороги.

Мощеные дороги, прошу прощения. Спуск с горы на лыжах — это одно дело.

Но это…

…машина не рассчитана на горные восхождения. Она скользит на поворотах.

Он стиснул покрепче свой компьютер, чтобы не сполз в задок салона. И подумал, что мог бы, пожалуй, изменить свои рекомендации относительно предложения по негородским дорогам.

* * *

Как показалось Брену, фургончик прогрызал себе дорогу по размытому дождем гравию больше часа, завывал, оскальзывался и карабкался в гору по серпантине, плевался гравием из-под колес на поворотах. Серая мгла и бесконечный дождь залепляли окна со всех сторон, кроме одной. Фургончик лез в гору, пошатываясь и кренясь, и Брен цеплялся за сиденье свободной рукой, стискивая побелевшие пальцы, и Чжейго качалась напротив — к нему, от него, — а сбоку, и внизу, и впереди было то ли озеро Майдинги, то ли пустой воздух — он не хотел смотреть. Не хотел давать волю воображению.

Сколько времени пройдет, пока поисковые партии найдут нас, если шина соскользнет с размытой дождем обочины и мы плюхнемся в озеро?

Очередной толчок — занос.

— Господи!

Водитель испуганно глянул на него, покосившись в зеркало заднего вида, — на миг отвлекся от управления. После этого Брен намертво закрыл рот. Но тут Банитчи завел разговор с водителем — и водитель все время оглядывался на заднее сиденье, излагая свою точку зрения.

— Пожалуйста, нади! — не выдержал Брен.

Гравий сыпался за бровку дороги. Правые шины по очереди перепрыгнули промоину и чуть не соскользнули с обреза насыпи — он был в этом уверен.

И вот наконец за поворотом, на сером обрыве, за занавесью дождя открылась уходящая вверх серая массивная тень. Там поднимались каменные башни и шпили, едва различимые сквозь россыпь дождевых кристаллов на стекле, — Брен уже не мог понять, где дорога, только скрежещущий рокот гравия под колесами заставлял его верить, что машина все еще едет где положено.