— Ради репутации Мальгури — согласитесь вы умереть, нади-чжи?

— Я не нади-чжи. Просто нади, нанд' пайдхи.

— Согласитесь вы умереть, нади-чжи?

— Я соглашусь умереть за камни этого места. Я так хочу, нади-чжи. Я не смог бы покинуть его.

— Мы тоже, — сказал он, ощущая, как нарастает в нем непонятный гнев, мы, земные люди, понимаем, что такое древность. Мы понимаем, что значит хранить. Мы понимаем важность старых преданий. Все, что мы знаем и чем владеем, — это старые предания. Я хотел бы, чтобы мы могли отдать вам все, что мы знаем, нади, и хотел бы, чтобы вы могли отдать нам то же, и хотел бы, чтобы мы с вами вместе смогли слетать на луну, пока не стали слишком старыми.

— На луну! — повторил Джинана с каким-то опасливым и неуверенным смешком. — Но что нам там делать?

— Или на старую станцию. Это ваше наследие, нади-чжи. Так должно быть.

Пайдхи изрядно расстроен, вдруг понял Брен, и высказывает вслух такие мысли, которые обычно придерживал лишь для одного собеседника, для Табини, мысли, которые он не отваживался вынести на открытый совет, потому что существовали заинтересованные круги, которые жили подозрительностью к людям и видели в любом поступке или слове пайдхи попытку ввести атеви в заблуждение и обмануть их интересы.

И вот теперь, наплевав на осторожность, он сказал правду слуге-хранителю.

И разозлился на Банитчи — а тот, наверное, имеет все основания злиться на пайдхи. Но пайдхи видел, как обстоятельства ускользают из его рук, как атеви, которым он доверял, вдруг становятся странными, отчужденными и отдаленными, и в критические моменты, которые сами могли предвидеть, скрывают от него ответы.

Но Джинану он озадачил, это уж точно. Тем временем Джинана убрал со стола десертную тарелку и, не найдя футляра для свитка, принес ему какой-то старинный, принадлежащий поместью, а также бумагу, перо и сургуч.

Брен написал самым красивым свои почерком:

«Принимая любезнейшее приглашение вдовствующей айчжи на завтрак в первый час, пайдхи-айчжи, Брен Камерон, с глубоким почтением…»

Это была форма — может быть, несколько преувеличенная, но не слишком. В любом случае он надеялся, что почта вдовы не подвергается цензуре. Он представил текст на суд протокольному чутью Джинаны, наверняка безупречному, потом запечатал послание сургучом и отправил Джинану передать его Сенеди, который, надо полагать, заждался — мягко говоря.

А потом, пока Джинана занимался всеми этими церемониальными штучками, он сочинил второе письмо — Табини.

«Я обеспокоен, айчжи-ма. Чувствую, что у меня накапливаются дела в Городе, а ведь несколько проблем и без того было отложено. Надеюсь, Ваш персонал будет держать меня в курсе, ибо я крайне не хотел бы отстать от событий. Как Вы, возможно, знаете, Мальгури не компьютеризован, и о телефонных разговорах здесь, похоже, думать не приходится.

Примите, пожалуйста, мои самые теплые пожелания благоприятных дней и счастливых исходов. Да будут к Вам благосклонны бачжи-начжи, Фортуна и Случай.

Пайдхи-айчжи Брен Камерон с глубоким почтением и преданностью Ассоциации и Табини-айчжи, дня…»

Ему пришлось остановиться и посчитать дату на пальцах — кажется, потерял день. Или два. Он помедлил в замешательстве, решил, что все же только один, вписал дату и запечатал письмо только подвесной печатью, но так, что сургуч, словно нечаянно, скрепил прямо бумагу.

Это письмо для Банитчи, пусть возьмет с собой, когда следующий раз поедет в аэропорт и, можно предположить, на почту.

А потом, на случай, если это письмо не дойдет, он написал копию.

Вернулся Джинана, доложил, что доставил свиток, и спросил, нужна ли еще пайдхи сургучница.