Вернулся Джинана, доложил, что доставил свиток, и спросил, нужна ли еще пайдхи сургучница.

— Мне надо написать еще пару писем, — ответил Брен. — А потом я задую фитиль и почитаю немного, нади, благодарю вас. Не думаю, что мне что-то понадобится. Что служитель вдовы, ушел?

— Да, нанд' пайдхи, дверь заперта на ночь.

— У Банитчи есть ключ.

— Да, есть. А также у нади Чжейго. Но они скорее всего воспользуются кухонным входом.

Кухонный вход. Ну конечно, должен тут быть такой. Пищу-то приносят не со стороны парадной лестницы, а из задних коридоров, через помещения слуг, через спальню и гостиную — и только тогда она попадает на обеденный стол.

— Ну хорошо, я тут сам справлюсь. Доброй ночи, нади Джинана. Благодарю вас. Вы мне очень помогли.

— Доброй ночи, нанд' пайдхи.

Джинана ушел к себе, а Брен закончил переписывать письмо и добавил:

«Если эта копия будет найдена, а письмо аналогичного содержания не дойдет до Вас прежде, Табини-айчжи, обратите подозрения на лицо, который должно было доставить первое сообщение. После полученной от вдовы чашки отравленного чая я не доверяю никому в Мальгури, даже своему собственному персоналу».

Он положил копию в книгу записи гостей, рассчитывая, что ее найдет следующий обитатель этих апартаментов, если он сам не выймет раньше. Это не та книга, которую Банитчи пожелает прочесть в обязательном порядке.

И, как он только что написал в письме, Брен в этот вечер был весьма далек от того, чтобы доверять кому-нибудь или чему-нибудь в Мальгури.

* * *

Снаружи рокотал гром, молния словно поджигала дождевые капли на оконном стекле, темном уже по-ночному, на миг высвечивала цвета в янтарно-голубой стеклянной кайме.

Брен читал — он совершенно не был настроен ни спать, ни делить ложе со своими болезненно-жуткими мыслями. Когда слова начинали утомлять зрение или исчерпывали его способность воспринимать атевийский взгляд на мир, он разглядывал картинки. Читал он о давних войнах. О предательствах. Об отравлениях.

Вместе с очередным раскатом грома появился Банитчи, вошел в кабинет и остановился у огня. На черной, отделанной серебром униформе поблескивали мелкие капли тумана, и вид у Банитчи был, кажется, недовольный.

— Нади Брен, я предпочел бы, чтобы вы со мной посоветовались, прежде чем принимать решение.

В комнате повисла тишина. Брен смотрел на Банитчи, не говоря ни слова, без всякого выражения на лице и думал, что надо бы сказать: «Нади Банитчи, я предпочел бы, чтобы вы со мной посоветовались, прежде чем уезжать».

Но плевать, пускай Банитчи сам догадывается, о чем я думаю — он-то оставляет мне самому гадать, что у него в мозгах, или куда девалась Чжейго, или почему так называемые слуги, которых они привезли для меня из Города, либо отсутствуют, либо их найти невозможно.

Но, может быть, я сержусь несправедливо, может, поездка Банитчи в аэропорт — или где там он был — имела очень серьезные основания и была слишком секретна, чтобы рассказывать мне… но — черт побери! — я все равно сержусь, злюсь, это особая, обидная злость… вон, стоит там… я и сам не понимал, до какой степени обижен, совершенно непрофессиональной, глупой и чисто человеческой обидой, которая началась с Табини и распространилась на единственных двух атеви, кроме самого Табини, которых я понимал… думал, что понимаю!

Наверное, в этом как-то замешаны регулярно подступающие волны тошноты или чего-то такого внутри. Может, баланс минеральных солей. Может, нехватка витаминов. Может, непривычная пища, которая не поставляет организму питательные вещества, а вымывает их, или химически связывает то, что мне нужно… Можно придумать хоть десяток абсолютно убедительных оправданий для умышленно саморазрушительного поведения, половину — из области диетологической, вторую половину сыскать в том, что, черт побери, мое собственное устройство мозгов или моя собственная культура требуют, чтобы я любил хоть кого-то одного из этого народа, я ведь всю жизнь посвятил тому, чтобы им помочь…

— Мне не обязательно было становиться пайдхи, — наконец заговорил он, поскольку Банитчи упорно молчал.