|
На том они и порешили. Но что сделал Иаков? Он взял прутьев от дерев и кустов и вырезал в их коре бе-лые полосы, отчего прутья стали пятнистыми. Он положил их в водопойные корыта, куда прихо-дил пить и возле которых, напившись, зачинал скот. Иаков неизменно заставлял овец глядеть во время совокупленья на пестрое, и это, через глаза, влияло на них таким образом, что они прино-сили пятнистый приплод. Так он сделался весьма и весьма богат, а Лаван остался ни с чем, одура-ченный духом хитроумного бога. Снова донельзя веселились, качая головами, мать и сын. У царя от смеха болезненно взду-лась жилка на лбу, а в его полузакрытых глазах сверкали слезы. – Маменька, маменька, – сказал он, – моему величеству очень смешно и весело! Он взял прутья с пестрой нарезкой и повлиял на овец через глаза! Недаром, видно, существует выражение «веселая пестрота»! Фараона такая пестрота веселит. Жив ли он еще, твой отец? Это был, скажу я тебе, ловкач. Значит», ты сын плута и миловидной красавицы? – Красавица тоже была плутовкой и воровкой, – уточнил Иосиф. – Проделок не чуралась и ее миловидность. Ведь украла же она, в угоду супругу, идолов хмурого своего отца и, спрятав их в верблюжьей соломе, села на них и сладкоголосо сказала: «Я нездорова, у меня месячные, поэтому я не могу встать». А Лаван искал до изнеможения. – Одно другого лучше! – воскликнул, разражаясь смехом, Аменхотеп. – Нет, послушай, ма-менька, ты должна признать, что я призвал действительно оригинального агнца, красивого и за-бавного… Теперь пора, – определил он внезапно. – Фараон расположен услышать от этого разум-ного юноши толкование своих затруднительных снов. Я хочу услышать его, прежде чем на моих глазах окончательно высохнут эти слезы задушевной беседы! Ибо покуда глаза мои влажны от непривычного смеха, я не боюсь ни снов, ни их истолкования, чего бы оно ни сулило. Ведь этот потомственный плут не напророчит фараону всяких глупостей, вроде тех, что напророчили ему педанты из книгохранилища, и всяких ужасов. И даже если правда, которую он скажет, печальна, то не так она прозвучит в этих веселых устах, чтобы мои слезы сразу же совершенно изменили свой смысл. Прорицатель, нужно ли тебе какое-нибудь орудие или приспособление для твоей ра-боты? Может быть, котел, который принимает сны и откуда выходит истолкование? – Решительно ничего, – отвечал Иосиф. – Между землей и небом нет ничего, что понадоби-лось бы мне, чтобы сделать свое дело. Я гадаю бесхитростно, скромно и честно, как уж положит на душу бог. Фараону стоит только рассказать. Царь откашлялся, поглядел несколько смущенно на мать и с легким поклоном извинился перед ней за то, что ей придется еще раз выслушать его сны. Затем, сверкая влажными глазами, в которых медленно высыхали слезы смеха, он добросовестно рассказал свои потускневшие виде-ния в шестой раз – первое и второе. Фараон пророчествует Иосиф слушал без напускного напряжения, спокойно и скромно. Он, правда, не открывал глаз, когда фараон говорил, – но только этим он и обнаружил свою сосредоточенную углублен-ность в его рассказ; больше того, он еще несколько мгновений не открывал глаз, когда фараон кончил и выжидательно затаил дух. Он даже заставил его еще немного подождать, не открыв глаз и тогда, когда, как он знал, на него уставились в ожиданье глаза царя. Очень тихо было в критской лоджии. Только, звонко кашлянув, побренчала своими подвесками матерь-богиня. – Ты спишь, агнец? – спросил наконец Аменхотеп нерешительным голосом. – Нет, вот я, – ответил Иосиф, не слишком поспешно открывая глаза перед фараоном. Впро-чем, взглянул он скорее, так сказать, сквозь него, чем на него, или, вернее, взгляд его задумчиво оттолкнулся от царя и снова ушел в себя, что очень и очень украшало черные глаза Рахили. – Что же ты скажешь по поводу моих снов? – Твоих снов? – отвечал Иосиф. |
