|
И если он чему-то научился, ему не терпится научить этому других. Моя матушка недовольна, конечно же, тем, – продолжал он с движением пальцев, как бы объясняя ей ее же слова, – что фараон не спешит рас-сказать этому разумно-вдохновенному агнцу свои сновиденья, чтобы услыхать наконец правду о них. Ибо в том, что я получу от него правдивое истолкование, меня уже почти уверили его утешительная внешность и некоторые его высказывания. Кроме того, мое величество не боится его прорицаний, ибо он обещал мне, что гадать будет не по образцу бесноватых юношей, не ужасая меня пророчествами вроде того, что нищие станут пожирать жертвенные дары. И разве ты не знаешь удивительного свойства души человеческой добровольно оттягивать исполнение самого большого желания, когда это желание должно наконец-то сбыться? Оно и так исполняется, говорит себе человек, и окончательное его исполнение зависит лишь от меня; поэтому я с таким же успехом могу еще немного помешкать, ибо само желанье и ожиданье мне как-то даже полюбилось, и его до некоторой степени жаль. Такова человеческая природа, и поскольку фараон считает важным быть человеком, он поступает так же. Тейе улыбнулась. – Как бы твое дорогое величество ни поступило, – сказала она, – мы найдем это прекрасным. Поскольку этот прорицатель не имеет права задавать тебе вопросы, задам вопрос я: сошло ли с рук злокозненному младенцу его клятвопреступление или дело на этом не кончилось? – Не кончилось, – отвечал Аменхотеп, – не кончилось, если верить моему рассказчику. Свя-зав вора, солнечный брат привел его к отцу, великому богу, чтобы младенец признался в содеян-ном, а отец его наказал. Но и там этот хитрец стал отрицать свою вину в лукавых, мнимоблагоче-стивых речах. «Я, – лепетал он, – высоко чту Солнце и всех других богов, я люблю тебя и боюсь брата… А ты защити младшего, помоги мне, ребенку!» Так притворялся он, хитро выпячивая прекрасные преимущества младшего, но при этом одним глазом подмигивал отцу, который в кон-це концов громко рассмеялся и только приказал наглецу показать и выдать брату украденных го-вяд, чем тот и удовлетворился. Правда, когда старший обнаружил недостачу двух коров, гнев его вспыхнул с новой силой. Но покуда он угрожал и бранился, младший играл на своей черепахе – вот на этой – и под бряцанье струн его песни звучали так сладостно, что брань утихла и солнеч-ный бог загорелся одним желаньем: завладеть лирой. И она досталась ему; ибо они заключили между собой договор: говяда остались разбойнику, а лиру получил его брат – и получил навеки. Фараон умолк и с улыбкой поглядел на памятный дар, лежавший у него на коленях. – Весьма поучительным образом, – сказала мать, – отсрочил фараон исполнение самого за-ветного своего желания. – Поучительно это постольку, – отвечал царь, – поскольку доказывает, что боги-дети только притворяются детьми, и притворяются из озорства. Ведь и этот сын пещеры, стоило лишь ему за-хотеть, оказывался ловким и сведущим юношей, находчивым помощником богов и людей. Каких только неведомых прежде вещей он не изобрел: письмо и счет, маслоделие и убедительно-хитроумную речь, которая не чурается и лжи, но лжет с обаяньем! Мой знакомец, мореплаватель, почитал его как своего покровителя. Ибо это, по словам критянина, бог благоприятного случая и счастливой находки, даритель благословения и благоденствия, полученного тем честным или даже немного нечестным путем, какой предоставит жизнь, вожатый и устроитель, который ведет людей извилистыми дорогами мира, с улыбкой оглядываясь назад и подняв жезл. Даже мертвых, сказал мореплаватель, он уводит в их лунное царство и управляет даже сновиденьями, ибо ко всему прочему он владыка сна, закрывающий этим своим посохом глаза людей, и в общем, при всей своей хитрости, добрый волшебник. Взгляд фараона упал на Иосифа – тот стоял перед ним, откинув назад и одновременно не-много склонив к плечу свою красивую и прекрасную голову, и глядел наискось вверх, на распис-ную стену, с ненапряженной и рассеянной улыбкой, как бы говорившей, что всего этого ему мож-но и не слушать. |
