|
– Известны ли тебе истории этого плутоватого бога, прорицатель? – спросил Аменхотеп. Иосиф поспешно переменил позу. В виде исключения он вел себя неподобающим при дворе образом и теперь показал, что отдает себе в этом отчет. Показал он это даже несколько подчерк-нуто, так что у фараона, который всегда все замечал, создалось впечатление, что испуг спохва-тившегося Иосифа был наигранным и что именно этого впечатления Иосиф и добивался. Фараон продлил свой вопрос, направив на Иосифа свои серые, с поволокой, как можно шире раскрытые глаза. – Известны ли, высочайший государь? – отозвался тот. – И да, и нет – разреши твоему рабу ответить надвое! – Ты довольно часто просишь о таком разрешении, – заметил фараон, – вернее, ты его даешь себе сам. Все твои речи содержат утвердительный и вместе с тем отрицательный ответ. Должно ли это мне нравиться? Ты являешься Бесноватым Юношей и вместе с тем не являешься им, потому что им являешься ты. Бог проделок известен тебе и вместе с тем неизвестен, потому что – что? Известен он тебе или нет? – И тебе, владыка венцов, – отвечал Иосиф, – он в известном смысле известен издавна, по-скольку ты назвал его далеким братом и даже другой ипостасью Джхути, ибисоголового писца и друга Луны. Так что же, известен он тебе или нет? Он тебе знаком. А это больше, чем известен, и благодаря знакомству мои «да» и «нет» тоже взаимно уничтожаются и становятся равнозначны. Нет, я не знал сына пещеры. Владыки проделок. Никогда мудрый Елиезер, Старший Раб моего отца и мой учитель, который вправе был говорить о себе, что земля скакала ему навстречу, когда он отправился за невестой для отвергнутой жертвы, отца моего отца… прости! Это долгая исто-рия, сейчас твоему слуге не время рассказывать тебе обо всем на свете. И все же ему запомнились, у него стоят в ушах слова божественной матери: так уж ведется в мире, что царь слушает расска-зы, а не рассказывает сам. Я знаю множество проделок, которые доказали бы тебе, тебе и Великой Владычице, что дух плутоватого бога всегда был присущ людям и мне знаком. Аменхотеп шутливо кивнул головой матери, словно бы говоря: «Ну и ну!» – Богиня разрешает тебе, – сказал он затем, – поведать нам о какой-нибудь проделке, если ты думаешь, что сумеешь позабавить нас этим перед толкованием снов. – Ты даруешь людям дыхание, – с поклоном сказал Иосиф. – Я воспользуюсь им, чтобы тебя развлечь. И со скрещенными руками, выпрастывая порой одну кисть для большей живости описаний, он принялся рассказывать фараону: – Космат был Исав, мой дядя, горный козел, близнец отца моего, заставивший его пропу-стить себя вперед при рожденье, – это был увалень красношерстный, а тот был гладок и тонок, шатролюбивый баловень матери, радетель бога, пастух, а не зверолов, как Исав; Иаков всегда был благословен, задолго до того часа, когда мой дед, отец обоих, решил передать дальше наслед-ственное благословение, ибо жизнь его шла на убыль: старик был слеп, старые глаза уже не хотели его слушаться, никак не хотели, и видел он уже только руками, ощупью, а не взглядом. Вот он и призвал к себе своего старшего. Красного, любить которого себя заставлял. «Возьми, – сказал он, – свой лук, доброчестный мой сын, косматый мой первенец, и настреляй мне дичи, и свари мне из своей добычи острое кушанье, чтобы я поел и благословил тебя, на славу подкрепившись для благословенья едой!» Тот к пошел охотиться. А тем временем мать обложила гладкие члены младшего шкурой козленка и дала ему кушанье из мяса козленка, остро приправленное. И с этим кушаньем он вошел в шатер к господину своему и сказал: «Вот и я, отец мой, Исав, твой космач, который настрелял и наварил тебе дичи; поешь и благослови первенца своего!» – «Дай мне оглядеть тебя зрячими моими руками, – сказал слепец, – действительно ли ты космач мой Исав, ибо сказать это может каждый!» И он ощупал его и нащупал шкуру – повсюду, где не было платья, Иаков был космат, как Исав, хотя и не красен – но руки этого не могли видеть, а глаза не хотели. |
