|
В бар выходил хмурым, осунувшимся. По сторонам не глядел и, что-то невнятное буркнув на прощание, спешил к выходу. Лицо его при этом было сосредоточенным и даже суровым, походка, как всегда, стремительной, он казался собранным и производил впечатление человека, поглощенного собственными мыслями. Анна с сочувствием провожала его взглядом: Егоров был ей чем-то симпатичен. Однако на людях он все же пытался скрывать свой недуг и заказывал крепкие напитки, как правило, любимое виски и коньяк, реже – если к тому располагала закуска – водку, маленькими порциями, напиваясь как бы исподволь, постепенно. Теперь же Егоров даже не маскировал своего намерения – напиться, и это сильно покоробило Рокотова.
– Хорошо. Виски, как всегда, – «Чивас»? – на всякий случай уточнила Анна. – Да. – Ну, ладно. А мне скажи, чтобы приготовили нежирную рыбу, лучше на пару или отварную, рис, свежую зелень. И… – Рокотов задумался на несколько секунд. Анна поняла – эта пауза нужна ему, чтобы решить: заказать себе чего-нибудь выпить, становясь, таким образом, на одну ступень с партнером, или отказаться, подчеркнув сложившееся – и в этой части тоже – несоответствие между ними. Вообще Рокотов старался вести правильный образ жизни, питался исключительно рационально и, в соответствии с последними рекомендациями диетологии, спиртного, если не было крайней необходимости выпить, избегал вовсе, предпочитая свежевыжатые соки, минеральную воду без газа и зеленый чай. Сейчас он все же, очевидно, решил, что выпить с партнером в данной ситуации будет полезным для более спокойного течения разговора, который им предстоял, и мирного, без эксцессов, его исхода. – Пусть подадут бутылку «Шабли-премьер-крю». И вот еще что, самое главное, Аннушка, ни для кого… Ты слышишь? Ни для кого, будь то хоть сам премьер, нас здесь нет. Это ясно? – Я поняла. Вас проводить? – Небось не заблудимся. Ты помнишь, Саша, как мы ругались с этим строителем, как его звали-то? Вот, забыл, старею, наверное. Он в этом коридоре вместо английских дубовых панелей пытался впарить нам финские. Помнишь, а? Вообще этот бордель мы, можно сказать, собственными руками построили, в свободное от основной работы время, вроде как на комсомольском субботнике? А? Что, скажешь, не прав?
В этот момент Анну позвали к телефону. Она распорядилась, чтобы звонок переключили на ее кабинет и попросили подождать, передала заказ официантке, предупредила всех относительно присутствия, а вернее отсутствия в заведении обоих владельцев, и только тогда пошла к себе. Ноги у нее при этом были ватными, и совершенно непонятно было, как они сгибаются в коленях и вообще удерживают тело, руки – похолодели и словно отнялись. Казалось, кто-то против ее воли натянул на них плотные и мокрые перчатки до локтей. Внутри у нее было холодно и пусто, так, как будто все замерло, и только сердце быстро и громко билось в помертвевшей груди, словно пытаясь выбраться наружу, потому что внутри была смерть. Такое состояние охватывало ее каждый раз, когда звонил телефон, и длилось до тех пор, пока не звали кого-то другого либо она не слышала в трубке голос, ничем не напоминающий высокий и ломкий голос ужасной, отвратительной, мерзкой женщины. Однако всякому везению рано или поздно приходит конец – на этот раз звонила именно она. – Здравствуй, Аннушка, – вкрадчиво произнесла она, и от этого Анне даже показалось, что голос незнакомки утратил свои визгливые истерические нотки. – Не забыла меня? Наверняка забыла, гадкая девчонка! Но ничего, я тебя прощаю. Как ты жила все это время? Знаешь, я даже скучала по тебе. – Что вам нужно? – Даже эти короткие три слова дались Анне с неимоверным трудом – при первых же звуках мерзкого голоса ее начала бить крупная дрожь, более напоминающая короткие сильные судороги. |
