— Идите в Туман с такими предложениями, — шарахнулся Гончая. — Я домой, а вы как хотите! Надо хотя бы перекусить, а то с двух часов сегодня на дежурство.

Попрощавшись, Гор исчез в телепорте. Подумав, мы с Аморалесом последовали его примеру, единогласно решив отложить все дела на утро.

А утром начался ад. И начался он с того, что Шон бесследно исчез; как выяснилось, исчез ещё позавчера. Естественно, в СБК не появлялся, в квартире тоже. Испарился, никому ничего не сказав. Аморалес спозаранку отправился телепортом в столицу, и где-то к обеду, вероятно, начал страшно икать: всем отделом мы костерили его на все лады, именуя предателем и дезертиром. Я в глубине души знал, что он делает нужное дело, которое доверить больше некому — у него, пожалуй, единственного откуда-то нашлись знакомства в СБК. Однако в сложившейся ситуации я крайне быстро устал напоминать себе об этом.

Город будто сошёл с ума, погружаясь едва ли не в массовую истерию. Началось всё достаточно безобидно: пара драк и мелкая кража. Причём участники драк после этого не могли внятно объяснить, почему, собственно, начали друг на друга бросаться; особенно настораживало то, что все участники были исключительно трезвы. Об этом случае мне рассказал стражник, когда я приехал на очередное место происшествия. К вечеру всё Управление едва стояло на ногах от усталости, эксперты рычали на всех пытающихся оторвать их от работы, а следователи напоминали бледные тени.

Всё более-менее утряслось только часам к двенадцати — растерянные граждане последовали рекомендациям не покидать дом без лишней необходимости. У нас на столах к тому времени скопилось сорок одно убийство, причём тридцать восемь из них были раскрыты на месте и попадали под графу «убийство в состоянии аффекта». К тому моменту, как я, плюнув на всё, телепортировался домой, у меня стучало в затылке, чудовищно ломило виски, в глаза будто насыпали раскалённого песка, а в ушах шумело. Точнее, когда я начал прислушиваться к этому шуму, разбирать отдельные голоса и пытаться выделить конкретные слова, я понял, что пора отдыхать.

Вооружившись бутылкой красного орейского, я со стоном рухнул в кресло в кабинете, желая одного — тихо и спокойно умереть.

— Ненавижу эту работу, — пробормотал я в пространство и, закрыв глаза, игнорируя бокал, вульгарно отхлебнул из горла. — Ненавижу!

Наверное, я в какой-то момент задремал; но пробуждение оказалось удивительно приятным: кто-то осторожно массировал мне голову. Мне было абсолютно всё равно, где я и, собственно, кто я, не говоря уже о том, что происходит. Главное, что переставала болеть голова, и даже голоса в голове как-то поутихли…

— Бедненький, — раздалось тихое бормотание над ухом. — Ты же себя так совсем загонишь!

— Это не я, это работа такая, — вяло попытался оправдаться я. Из моих рук забрали бутылку, что таки заставило меня разлепить глаза. Марена присела на подлокотник, глядя с сочувствием. — Привет. Ты давно здесь?

— Часов с восьми, — улыбнулась она.

— А сейчас сколько? — растерянно уточнил я.

— Часа два, — художница пожала плечами. — Или, может быть, три — я не смотрела на часы. Блэйк, иди, ложись спать, а? На тебя смотреть больно.

— Согласен, приятного мало, — я вздохнул. — Спасибо…

— За что? — опешила девушка.

— За массаж. У меня волшебным образом перестала болеть голова…

— Да не за что, — она с улыбкой взлохматила мне волосы. Потом улыбка как-то потухла. — Блэйк, что происходит в городе? Мне страшно.

— Хотел бы я это знать, — покачав головой, я обнял сидящую Марену за талию.