— Не поможет, — продолжала веселиться Марена. — Вы не только поэтому на графа не похожи. Вы слишком простой и интересный собеседник. Я, между прочим, сирота и дочь рыбака. А вы вот так панибратски со мной разговариваете!

— О… тогда можно к портному не ходить, — я с несколько переигранной тоской вздохнул. — Боюсь, если я вдруг начну себя вести как потомственный аристократ, меня засмеют.

— Это кто? — удивилась девушка. — Однако, новость.

— Это… Мои друзья и коллеги, — пояснил я. — И первой будет Реи, с которой вы познакомились на выставке. Согласитесь, она тоже на княжну не похожа.

— А она княжна? — глаза художницы удивлённо округлились. — Вот это номер! А мы вчера на «ты» перешли… с другой стороны, она сама виновата, что не созналась! Может, и с вами перейдём? А то мне приходится постоянно себя одёргивать.

— Не имею ничего против, — я улыбнулся.

— А кем ты работаешь? — радостно и легко переключилась рыжая художница. — Вообще, это очень странно — работающий граф, — насмешливо хмыкнула она.

— Я? Я работаю старшим следователем отдела убийств, Управление Порядка, — честно признался я.

— О-о-о! — протянула она, недоверчиво меня разглядывая. — Вот на следователя ты, кстати, больше похож, чем на графа.

— Да я, собственно, и не спорю, — я пожал плечами. — Я уже двадцать лет — считай, полжизни, — больше следователь, чем граф.

— А я вчера подумала, что ты — какой-нибудь высокий офицерский чин, — она пожала плечами. — Совершенно не разбираюсь в мундирах. А за что награды?

— Ты же говоришь, не разбираешься в мундирах? — подколол я.

— Не разбираюсь, но что цепочки — это награды, я знаю, — беспечно пояснила Марена.

— Это не цепочки, это леи, — поправил я. Довольно резко, поэтому поспешил уточнить. — Извини, просто… не люблю, когда шутят с человеческими жизнями. Давай сменим тему.

— Я не шучу, я правда не знала, — ничуть не обиделась художница. — Не обижайся. Давай лучше про ту картину, про которую ты хотел спросить. Хотя, подозреваю, это тоже не слишком приятная тема.

— В последнее время она актуальна, поэтому не до сантиментов, — вздохнул я.

— В любом случае, это очень короткий разговор, — она вновь пожала плечами. — Я не могу сказать ничего внятного про ту картину. Думаю, то, что ей двадцать один год — или около того — тебя не удивит. А всё остальное… Мне приснился какой-то сюрреалистический обрывочный кошмар. Те самые руки, холод, много крови, какие-то вспышки, крики. И то и дело мелькал этот символ. Написала я её вот так же, как сейчас, за ночь. Можно сказать, последними красками — тогда особо денег не было, это сейчас я известна и популярна. И, собственно, с тех пор ты и начал мне периодически сниться. Только я не знала, что это ты, и что тот парень из снов действительно существует. А расскажи мне, что тогда случилось? Почему у меня в сознании так отчётливо запечатлелся эти образы? Или не знаешь?

— Отчего же? Знаю. Какое настораживающее совпадение — двадцать лет я не почти вспоминал эту историю, а за последние несколько дней — уже не первый раз.

Я второй раз за день вкратце пересказал историю своей первой встречи с этим треклятым символом. Марена даже оторвалась от холста, присев на ещё один табурет.

— Какая жуткая история, — поёжилась художница.