— Погоди, погоди, я сам! — я поспешил отстранить увлёкшуюся художницу.

— Ты что рисовать собралась? — совершенно ошарашенно уточнил я, когда меня… усадили в довольно странную позу на специально, надо полагать, для этого предусмотренное возвышение. Сидя на боку, ноги расслабленны, вес тела перенесён вперёд, на напряжённые руки, и спина тоже мучительно напряжена, голова склонена и взгляд исподлобья. И бёдра, как и было обещано, целомудренно прикрыты куском ткани, закреплённым на манер полотенца после душа. — Имей в виду, я так долго не просижу, — честно предупредил я.

— Ничего-ничего, мы в следующий раз закончим, — откликнулась Марена, быстро кладя мазки. — А лицо можно будет потом прописать, ты просто будешь спокойно сидеть.

Не знаю, сколько там продолжалось это издевательство; часы у меня отняли. Марена писала, тем больше вдохновляясь, чем более вымученный у меня был вид и чем больше уставали руки. А я сидел и философски размышлял над собственным положением в данный конкретный момент. И как так получилось, что жизнерадостная художница, которую я знаю от силы третий день, буквально вьёт из меня верёвки, а у меня даже мысли не возникает ей возразить.

Вообще, вынужденное бездействие даже пошло на пользу. Удалось как-то систематизировать и привести в порядок все мысли и события последних весьма насыщенных дней. Не то чтобы я понял что-то новое, но хотя бы хаос в голове улёгся.

Наконец, когда я уже готов был просто рухнуть от усталости, потому что руки держать отказывались, заметившая это Марена дала команду «вольно». Я со стоном демонстративно упал там, где сидел. Руки ощутимо дрожали.

— Можно я свернусь калачиком и прямо здесь у тебя усну? — взмолился я.

— Нет, нельзя, — кровожадно хмыкнула художница. — Зачем мне дома спящий посторонний мужчина? Давай-ка иди в душ, а то вид такой, как будто ты язык бежал. А потом всё-таки пойдём и поедим; должна же я хоть как-то отблагодарить тебя за жертву во имя искусства! Ванная у меня недалеко, почти напротив. Полотенца в шкафу, а раковиной лучше не пользоваться, я в ней кисти полощу.

— Лучше бы я правда язык бежал, — мрачно вздохнул я, с трудом поднимаясь на затёкшие от длительной неподвижности ноги. — Сходил с девушкой в ресторан, называется.

— Иди-иди, не ворчи, — насмешливо поторопила меня хозяйка дома.

Душ после пережитых мучений показался даже лучше золотого дождя. Сразу захотелось жить. Правда, подальше от одной фанатичной художницы…

Впрочем, я ворчу, потому что так положено, и потому что устал. А, на самом деле, если покопаться в собственных ощущениях, всё оказывается на диво просто: мне очень понравилась эта девушка. Особенно — её непосредственное отношение и та лёгкость, которой сопровождается наше общение. Казалось бы, я должен испытывать недовольство, что все события моей жизни сразу же становятся достоянием кисти рыжей барышни. Однако меня это забавляет, не более того. Ещё немного жаль Марену; всё-таки, большую часть этих снов сложно назвать приятными.

Уже в который раз за день с тоской вспомнив, что собирался искупаться, я таки выключил воду и начал поспешно вытираться. Только тут сообразив, что одежду-то не взял, и висят сейчас мои брюки вместе с рубашкой в мастерской, на пустом мольберте.

Прикинув, чего сильнее не хочется — как идиоту орать на весь дом, что забыл брюки, или сделать два шага как есть, — я сделал вывод, что проще действительно дойти, и преспокойно обернулся полотенцем, закрепив его на талии.