— На колени!!!

Толпа обернулась к ней, как зверь. Парень выставил в нее палец, и смотрел исступленным взглядом. Он трясся, лицо его было красным и блестело от слез. Глаша увидела, что на всей площади стоят только они с Никитой.

— На колени, грешница! — затянул плачем парень, как бабки тянут на похоронах. — Или не признаешь Бога своего?

Какой бред, думала Глаша. Этого не может быть. Он же сумасшедший. К ним со всех сторон потянулись руки. Они хватали ее и Никиту за одежду и тянули вниз, к асфальту.

— Уберите руки… Уберите руки, что вы делаете! — Она выдернула из этих рук Никиту, но они все равно тянулись, как выросший в одну секунду куст с ветками из плоти.

Парень вдруг понимающе и разочарованно хмыкнул. На лице его появилась кривая улыбка. Он поднялся с колен.

— Братья, сестры, оставьте ее. — Он поднял вверх руки.

В его взгляде появилось подозрение. Он спросил:

— Откуда ты, сестра?

Все, хватит, подумала Глаша и хотела развернуться, чтобы уйти уже куда угодно, хоть в парк, лишь бы прочь. Но дорогу назад преградили тетки из толпы, вдруг ставшей морем, повинующимся воле белобрысого Нептуна с площадки.

— С Москвы она… — донеслось из толпы, угрожающе и злорадно.

Лицо парня скривилось, будто его протянули крапивой по голой руке. Он закрыл глаза, обхватил голову руками и стал медленно и косолапо ходить по сцене, раскачиваясь из стороны в сторону, словно страдал мигренью или был готовящимся к экзамену студентом. Потом остановился и опять выставил в Глашу указательный палец, но глаз не открыл и головы не поднял, а стал трястись сам и сильно трясти ногой, как в танце. Он стал крутить головой в такт слышимой одному ему мелодии и махать второй рукой у уха, держа в ней невидимый бубен, и его нерв передался толпе, и Глаша поняла, что если он захочет сейчас, их разорвут, достаточно одного его слова.

— Пал Вавилон, ибо яростным вином блуда напоил народы! — заорал парень, и вопль его был как взрыв давно зревшего фурункула. — Пал!.. Пал Вавилон!..

Он стал бить себя по щекам. И Глаша поняла, что толпа хотела не подмять, а спасти ее, спрятать от безумца с помоста.

— Ты, милая, поклонись, спину не сломаешь…

Она посмотрела вниз и увидела мольбу в глазах пожилой женщины. Глаша опустилась на колени рядом.

— Никита, ты тоже…

— Но мам…

— Быстро.

Парень на сцене поднялся и стал хлопать в ладоши, выбивая ритм. Он хлопал, вертел головой и бил ногой в пол, танцуя.

— Кто?.. Люди, кто со мной к Богу пойдет, кто из вас?..

— Я! — крикнула девушка с косичками и пошла к помосту. Она залезла коленом на его край и оперлась о деревянный пол руками. Сзади люди помогали, упершись руками ей в зад; парень опустился на колено и подал ей руку.

Они вышли на середину помоста.

— Веруешь, сестра?

— Да. В смысле, верую.

Она волновалась, и терла потные ладони о джинсы.

— Веруем! — вскричал парень и вздернул ее руку вверх, как если б она была победившим в поединке боксером, а он — рефери; и столько в его крике было мальчишеской радости, так заразительна была его улыбка, что все на площади заулыбались вместе с ним и захлопали.

— Молись со мной, сестра!

Она заплакала, он ей улыбался. Оба опустились на колени. Она сказала, что не знает слов, он шепнул ей: не страшно.