В дверь постучали, и женская рука просунула в открытую на ладонь дверь чистую одежду.

— Спасибо! — сказал Алишер. Дверь закрылась.

Дали застиранную рубаху, выгоревшие камуфляжные брюки и свежие носки, а на подставке у дверей ждали армейские ботинки, разношенные так, что кожа напоминала крошащуюся кору.

Напротив бани стоял дощатый стол с длинными лавками. Крупная хмурая девушка, в чьих чертах угадывался Макарыч, поставила перед Алишером тарелку каши с тающим в середине кружком масла, положила хлеб, налила молока. Макарыч сел напротив и подмигнул девице. Не скрывая неодобрения, она ушла на кухню и вернулась с бутылкой замороженной водки, покрывшейся от жары инеем.

— Употребляешь, хлопчик?

— Не особо.

— Хорошая штука, если меру знать.

Танька, так он обращался к девушке, поставила миску с квашеной капустой, нарезала туда лук, бросила клюквы, залила постным маслом; хотела нарезать крупными кольцами мятые, хрусткие соленые огурцы, но Макарыч прогнал, махнув рукой.

— Кто ж огурцы режет, дура. Два года в городе, пропала девка.

Алишер усмехнулся — не словам, а новому неожиданному состоянию, в котором были Макарыч и баня, водка и огурцы, и дура Танька. Макарыч еще налил, а когда выпили во второй раз, закрутил горлышко.

— И хорош. Значит, спать будешь в сарае, Танюха покажет, постель даст. Друзья твои подойдут, все расскажут. В двух словах, порядок такой, хлопчик — с утра встаем и пашем. Веди себя как человек, и с тобой будут по-человечьи.

Кроме Алишера, работников было восемь, семь парней и одна девушка, Инга, высокая, худая, с соломенными волосами и веснушчатым вытянутым лицом. В движениях и речи была плавной, здесь ее называли тормознутой и наказывали чаще остальных.

Обращались как со скотиной. Не издевались, не били без нужды. Все, кроме Инги, жили в сарае. Вдоль стены — двухъярусные нары, сколоченные недавно, смола не затвердела.

Вставали с рассветом. Глотали завтрак из водянистой каши и хлеба, запивали жидким, без сахара чаем.

Алишер с двумя молчаливыми молдаванами работал «на фундаменте». Это был разрытый рядом с сараем котлован шириной девять, длиной четырнадцать метров. После завтрака Али включал бетономешалку, облепленную окаменевшим раствором и похожую на отложенное драконом в грязь яйцо, подтаскивал мешки с цементом, и подвозил на тачке песок. Он отгрыз лопатой у пирамиды изрядный кус, и Макарыч, проходя мимо, чесал щеку, бурча, что придется брать еще самосвал.

Алишер вливал в зев бетономешалки воду, бросал песок и цемент. Чтобы день шел быстрее, воображал, что воюет с чудищем, каждой брошенной лопатой затыкая ему пасть. Вода обращалась мутной жижей, потом густела, становясь похожей на серое тесто, и плеск жидкости сменялся хлюпающим звуком.

Отдыхали десять минут в два часа. Молдаване садились на землю, обняв колени руками, и смотрели в точку, и всей разницы между ними было, что один курил, второй — нет. Первого звали Стефан, второго — Мирча, но Алишер не мог усвоить, кто есть кто, и думал, они сами не уверены. Пытался разговорить — отвечали односложно, без охоты.

Трое работали в поле. Двое были подмосковными алкашами, из недавно опустившихся. Им не нравилось у Макарыча, но здесь была крыша над головой, давали есть и иногда наливали, и это был не худший из возможных вариант. Третий был Игорь Терехов, рекламщик из Москвы, примерно тридцати лет. Загорелый, длинные волосы расчесывал на пробор, подвязывал тесемкой. Дважды пытался бежать, и оба раза его ловили и били во дворе прутьями. Долго, освежаясь в тени квасом, — пока отдыхали, давали прутья Мирче и Стефану, и они тоже били. В третий раз, сказал Макарыч, поймаю — убью.