— Не убьет, — шептал Игорь Алишеру тихо и горячо. — Он через меня других учит. Все смотрят на мою спину и ссут. У Макарыча кругом — сваты, братья да друзья. Я первый раз до ментовки добежал, спасите говорю, у вас тут рабство в деревнях. Поржали и сюда отвезли.

— Опять побежишь? — спрашивал Алишер.

— Когда все готово будет. Все-все. Знаешь, для чего фундамент строим? Для других рабов. Макарыч еще землю присматривает. А беженцев — пруд пруди. Сейчас еще он ловит, а скоро сами приползут. За краюху работать будут.

Зятя Макарыча, Танькиного мужа, звали Малым. Он был невысок и белобрыс, и лицо его было недовольным. Был грубым и любил орать. Надо было наказать кого-то — звали Малого. Не Макарыч — он бы их чаще бил.

Инга жила в доме, на первом этаже. Занималась кухней, хозяйством, курами и свиньями. Татьяна била ее и ругала. Инга на ругань хмурилась.

У них был свободен один час, с девяти до десяти, от ужина до отбоя. В этот час Инга мыла посуду. Али ей помогал.

Она жила здесь с конца июня. Муж говорил, пока нет работы и вся эта кутерьма в Москве, могут отдохнуть, как давно хотели, вдвоем, с лодкой и палаткой. Нашли поляну на берегу, у леса. Плавали, купались, и он рыбачил, пока она варила на костре кофе.

Потом навстречу их лодке по реке прошла моторка, где сидел Малой. Он посмотрел на них тяжело и недружелюбно и не ответил на приветствие. Его лодка ушла, и успокоилась вода, растворив пенный след, а супруги захихикали, и муж изобразил Малого, нахмурившись и надув губы.

Малой и Макарыч пришли на следующий день, мужа убили, а ее забрали.

— Витя пытался с ними разговаривать, а они вязали нам руки. Почему мы их слушали? Надеялись обойдется. Губит не страх, а надежда, что обойдется.

Малой поселил ее на первом этаже и на третью ночь стал с ней жить. Танька ревновала и плакала. Инга бежала, но сразу поймали. Малой обиделся. Говорил с ней всю ночь и плакал. Он ей открылся, а она его предала.

— Я бежать хочу, — прошептал Алишер, — пойдешь со мной?

Он не знал, зачем врал. Он не собирался, но что-то нужно было сказать, а говорить, что все наладится, глупо, вот он и сказал, что бежит.

Инга кивнула, медленно, боясь быстрым движением спугнуть сказанное.

— Куда?

— Есть место. Километров двести.

Ложь обросла мясом и перестала быть ложью. Он взял ношу и должен был тащить.

После отбоя свистнул Игорю и спросил, не присоединится ли.

— С ума сошел? Она тормознутая! Она тебя свяжет по рукам и ногам — раз, Малой ее не найдет — не успокоится — два.

— Ты же хотел бежать.

— Когда все готово будет. Все-все, понял? Может, в сентябре. Может, перезимовать придется. Надо все распланировать.

Наступила среда, и их разбудил рев. Они сгрудились у узких окон и в сером утреннем свете увидели, как Татьяна, босая, тряся грудями, животом и задом бегает в белой комбинашке по огородам, а Малой, в майке и блеклых трусах, идет за ней с ремнем и лупит бляхой. Когда нагнал улепетывавшую на четвереньках Таньку и зажал ногами ее бока, так, что оба стали похожи на лошадь и привставшего в стременах седока, и начал хлестать ее по спине и по заду, Макарыч крикнул:

— Хватит! Хорош, в дом…

Малой пошел к дому, высматривая, чтобы не наступить на морковь. Танька, отдышавшись, рванула за ним и обняла сзади ноги. Малой оттолкнул жену, наклонился над ней и выматерился.

Когда Инга вышла из дома, на ее правой щеке был закрепленный полосками пластыря бинт, и казалось, к ней прилип брошенный и расплющенный ударом снежок. Она вынесла белье, на котором виднелась кровь, и замочила в тазу.

В перекур рассказала, как на рассвете к ним прокралась Танька и стала резать Инге лицо, суке, чтобы не была такой смазливой.