Он не мог оставаться в Москве. Куда ехать? — думал, сидя на кухне хароновского клуба. Здесь был свет и белый кафель, и это было хорошо после крысиных родов в прокуренном клубе.

Он закрыл глаза и увидел серую пыльную дорогу под палящим солнцем, и желтые поля с двух сторон. Поля упирались на горизонте в курчавый зеленый лес, а вдоль дороги росли тонкие молодые березы и ели. Если пойти дальше, увидишь реку, и вода в ней красно-коричневая.

Вот куда надо, к этой реке. Он не знал, где она, но представлял, в какой стороне, как плохой ученик представляет, где Африка и где Австралия.

— Где-то там, — сказал Алишер и протянул руку в стену.

В берлоге Харона он нашел Плейстейшен. Взял на кухне три пачки чипсов. И половину ночи резался в «Apocalypse WoW», набивая живот картофельными хрустяшками. С улицы доносились выстрелы. Там бесы стреляли людей. А он жал на консоль и сотнями убивал бесов, из базуки, «Калашникова» и плазменного ружья.

Утром пошел к вокзалам. Нацепил найденную в хароновских подсобках желтую безрукавку дворника, надвинул бейсболку и взял в руки щетку на ручке. При появлении патруля или группы людей мел землю.

В перегороженной баррикадами Москве мести можно было везде.

Он видел, как семьи выходят из домов и уезжают или уходят, взяв, что помещалось в руки. На Таганке пожилой мужчина с рюкзаком толкал широкую коляску для двойняшек, и в одной ее половине сидела двухлетняя девочка, а во второй стояли сумки, и мужчина плакал.

Еще — убирали во дворах. Собирали стекла, разводили подальше от дома костры и жгли мусор, и убирали планету, вымирая. Эти люди были сильнее и крепче следаков в пиджаках, и харонов, и снежков, и моровцев.

Он задержался, помогая на «Курской» убрать с дороги во двор горелый ГАЗ. Когда убрали, пожилая женщина стала мести во дворе, и Али тоже махал щеткой. Они смели мусор в кучу, но не было совка, и женщина сорвала со стены плакат со скрестившим руки президентом, сложила его вдвое и они стали заметать на него.

Он пришел к вокзалам и пробился в отстойник. Узнал, что пассажирские не ходят, одни грузовые и спецвагоны. С утра в его сторону отправлялись с поездом две спецроты, сказала тетка с выбивавшимися из-под форменной железнодорожной пилотки пергидрольными локонами; все от Москвы отпали, так она пытается хоть ближние области закрепить, силу показать. Поедут «разговаривать». Кого надо постреляют, чего надо отберут, обратно хотят сорок груженых вагонов притащить.

— Оставайся, — щелкала семечки, и скорлупка одной, похожая на маленькую индейскую лодку, прилипла к ярко крашенной губе изнанкой кверху, и тетка не замечала ее, — железка всегда будет работать, при любой власти, с голоду не помрем, паек дадут. Парень симпатичный, найдем работу.

Она пообещала посадить его утром в поезд, и он остался с ней.

Ночь была жаркой, пьяной, пили водку, сидя голыми на старых скрипящих стульях, держали окна открытыми, и слышны были гудки поездов, и суетливая трескотня выстрелов то от Садового, то от Красносельской. Она договорилась с проводницей. Он убрал с ее лба налипшие волосы и хотел поцеловать в щеку, а она подставила губы.

Алишер стоял в проходе между купе и смотрел на листок с маршрутом. Кривая синяя линия была дорогой, жирные точки на ней — города. Взгляд Алишера остановился между Кармазиным и Яшиным. Здесь.

Солдатики не трогали. Ходили пьяные из купе в купе, шатаясь, и просили чая.

Ехать было шесть часов, и два прошли. Али стоял в проходе, смотрел в окно, и поезд притормозил, зашипев. Станция и вокзал из красного кирпича. Вокруг часов на башенке: СМОЛЯНКА.

— Слетай к бабкам… — навалился пьяный лейтенант с добрым лицом. Сунул Алишеру горсть мятых купюр, уронил одну и хотел поднять, а потом махнул рукой.