Открыли дверь второй камеры. Все повторилось.

— Что это? — взвизгнул по-бабьи журналист.

— Расстрел, — сказал препод, встал на колени, спиной к дверям, и начал молиться.

В третьей камере пытались завалить дверь, не успели.

Когда расстреливали четвертую, орал весь блок.

Али сидел в шестой. Выстрелы и крики раздавались все ближе.

— Завалим их, — лихорадочно шептал воронежец, — ну, сколько их там, сколько? Если все сразу, главно, кто с оружием…

В замок влез ключ. Препод молился, журналиста трясло.

— Блядь, они же нас поубивают всех! — заплакал воронежский и обхватил голову руками.

Дверь открылась. Мент в расстегнутой рубашке и висящем на застежке галстуке, красный, потный и пьяный, вскинул автомат к плечу и стал расстреливать людей одиночными. Али упал на колени, поднял руки и заорал:

— Я не политический! У меня бабки есть!

Везде орали, и надо было перекричать, воронежский тоже орал, но его убили, и жавшегося в угол журналиста убили, и молившегося препода в затылок, и выстрелы гулко звучали в камере.

— Я не политический! У меня бабки есть! Я не политический!

А мент навел автомат, но следак в белом пиджаке, тоже пьяный, поднял ствол и крикнул менту:

— Он не политический! У него бабки есть, серьезно тебе говорю!

— Сказали, всех валить!

— Политических!

Следак нес сумку с запасными магазинами. Заключенные, кто слышал, тоже стали орать про бабки, что у них есть.

— Сразу у всех бабки появились, — недовольно пробурчал мент.

— Где? — спросил белый пиджак у Али.

— Здесь не скажу, убьете, — ответил парень.

Пиджак пожал плечами и поднял пистолет. Хотел бы убить, думал Али, уже б выстрелил. А маленькая черная дырка в дуле, злая и мертвая, плевала на его логику, и говорила: жажда убийства и опьянение смертью дороже и выше золота.

Пиджак убрал пистолет, и они вышли, закрыв Алишера с трупами. Они достреляли блок, а потом забрали Али и повели к выходу, и он шел мимо открытых камер, и везде были трупы, и пахло кровью и стреляным.

— Кто меня заказал? — спросил Али, когда ехали к нему. Сидел сзади. Наручники не надели.

Они молчали. Они не люди, понял Алишер. Бесы, скрывавшиеся во мраке. От них пахло смертью — не падалью, а свежим, только совершенным умертвием — кровью, и мясом, и порохом. Они вошли в состояние убийства, и хотели убивать, и Али подумал, что надо быстрее завязывать, потому что по глазам видно: наркоманы, и скоро станут нервными, злыми и суетливыми, пока снова не убьют.

— Гонит. Откуда рыжье у пацана двадцатилетнего… Бензин дороже, — говорил мент, которому не хотелось ехать на «Коломенскую», а хотелось убить Алишера: вытащить за волосы, чтобы возил ногами по полу, швырнуть к стене, поймать на мушку, и поводить, пока умоляет.

— Не-е-е, он богатенький Буратино, — пиджак поймал взгляд парня в зеркале. — Маша сказала, он давно в фармазонской теме, намыл себе, правда, Алик?

Они пили водку из горла, и она была теплой, морщились. Они злились, что все бабки и ништяки достаются моровцам и снежкам, работающим «в поле», а им — ни хрена, кроме грязной работы.

— Но ты нам подсыплешь рыжего, да, Алишер?

Следак засмеялся, и мент засмеялся, и Алишер засмеялся с ними, и мент спросил, какого хера он ржет, и чтобы он эту улыбочку стер, а то ему вобьют ее в глотку вместе с зубами. Они были шестерками, знавшими, что они шестерки, и злившимися.

Дома все было перевернуто.

— Ты уж прости, — сказал пиджак, — искали нычку твою.