— Почему я? Я что, какой-то избранный? — зло и иронично спросил Сергей.

— Ты подходишь. Нужное время, нужное место, задатки. Тебе предначертано.

Он выбил из пачки папиросу и закурил, быстро и нервно.

— Нет идеального материала. Работаешь с тем, кто под рукой и склонен. В последний раз — бедный художник австрийский, мальчишка. Сидел в грязном кафе с бомжами, а у меня времени не было выбирать. Как он плакал в тот вечер… Я поставил ему речь и приоткрыл картину. И он пошел ломать народы! Но ваш, второй… Он мне не доверял. Себе на уме был, не открывался, никогда как надо, все по-своему! Они не должны были драться, у каждого своя задача, из-за него все! И он победил. Но я учусь на ошибках, Сережа. Я подготовился. В прошлый раз я прорвался в немцах. В этот раз — во всех. И это начало. Мы сбросили старые фигурки и расставляем новые. Ты должен выбрать сторону. А ты — мой, Сережа. Я тебя знаю. И ты — меня. Меня искать не надо, я рядом, я в тебе, я — то, что человек хочет. Я — желание. Будь со мной. Стань Князем мира сего. Мы вместе начнем Историю, и начнем ее с Исхода. Исхода Его из сего мира, из ваших душ. Ты предсказан. Мы одолеем. Я — Порядок.

Он поднял руку, отведя тлеющую папиросу в пальцах, чтобы не обжечь Сергея, и коснулся подушкой большого пальца его лба.

Сергей увидел, как входит в Город.

Въезжает на колеснице, а люди толпятся по обе стороны дороги, так, что она кажется переброшенным через людское море мостом. Они машут руками и бросают цветы, радуясь Сергею и славя его, а он держит руку поднятой, а спину — прямой, и глядит на них с уверенным спокойствием победителя и думает, что вырежет всех, расчищая мир.

Он увидел, как народы преклоняют перед ним колени.

Как краснеют реки от крови непохожих.

Как собирает он власть мирскую, и мир зависит от воли его.

Крючков убрал руку. Он ждал ответа.

— Ты врешь, — сказал Сергей. — Я плохо знаю и не умею объяснить, но ты врешь. Я сердцем чувствую. Да, наверное, человек грешен. — Крючков хмыкнул на это «наверное». — И плохого в людях больше, чем хорошего. Сильно больше. Но не только оно есть. Есть крупица света в каждом. Любви. Добра.

Крючков ернически зааплодировал, а Сергей повысил голос:

— И эта крупица нас людьми делает! Я, знаешь… еще когда в Москве, до всего, стоял в пробке — и ненавидел этот город, людей в нем ненавидел, себя тоже, а потом видел церковь с дороги — и хоть я не верю в Бога, но церкви эти люди строили от искры, а не от тебя! И что бы ты ни говорил — это памятники светлому в людях! Я смотрел из пробки на купола, и становился лучше, и добрее, и на людей по-другому смотрел. И церковь — это не святость на земле, а вечная борьба человека за чистоту! Линия обороны против тебя! И они стоят по земле, эти церкви, монастыри и часовенки, и напоминают нам о войне, а не они бы — ты б давно победил. Вот я и говорю — врешь ты. Даже если не от Бога церковь — так точно не от тебя. От человека. Это — волеизъявление человека Богу! Она от лучшего в нас, и потому свята! Я выбрал сторону!

— А ты веришь?

— Что? — вопрос сбил Сергея с толку.

— Простой вопрос — веришь? Да-нет, Сергей, быстро.

— Нет. Я не верю в Бога. Но я видел его свет и благодать, и я хочу верить. Хочу!..

— Никогда не говори дьяволу, чего ты хочешь, — усмехнулся Крючков. — Вдруг как дам тебе веру?

— Ты не можешь. А я поверю. Я благодать видел, — сказал Сергей, — и познал светлую любовь божью.