— Это в яме? — спросил Крючков. — Ага… Обстоятельства помнишь?

Сергей сморщился, закрыл глаза, и как ни старался, не смог удержать плача. Слишком страшно было вспоминать.

— Я — Зверь, — сказал Крючков, — Зверь чист и непорочен. Зверь не умеет издеваться. А нет муки такой страшной, какой один светлый человек другого светлого не подверг, ты видел.

— Уйди, — плакал Сергей и опускал глаза, — оставь меня…

А Крючков подныривал под него и смотрел в лицо.

— Звери не пытают. Не ненавидят. Не вырезают род свой. Не забрасывают трупами ямы… Голову ровно!.. — заорал на Сергея. — Ближе к нему!.. Голову ровно!.. Вот твой свет!.. Вот твои крупицы!..

— Я видел благодать божью… — плакал Сергей, — Боже, где ты…

— Голову ровно!.. Ближе к нему!.. Вот твой Бог!

Крючков обнял его, и Сергей плакал на его груди.

— Возвысся до Зверя, — прошептал Крючков.

Потом встал и пошел в глубь церкви.

— Я к тебе не явлюсь. Хочешь, приходи.

Сергей лег рядом с костром и заснул. И снилась ему яма.

Он вышел из охотничьего домика и пошел в Кармазин. За два дня до того выстирал свою одежду, форму СНЕ со споротыми нашивками, и идти в чистом было приятно.

Он дошел до Бражникова и услышал выстрелы. Он стоял на открытой равнине, с полями по обе стороны и домами поселка далеко впереди. Стреляли оттуда, и это не был бой с его хаотическим перестуком. Это была работа. У Сергея все просело внутри, а ноги задрожали и захотелось присесть. Он развернулся и побежал, и увидел, как ему навстречу из леса идут люди с оружием.

Он поднял вверх руки, а они подошли и забрали его обрез. Их было четверо, они были в форме моровцев.

— Я союзник ваш, — сказал Сергей, — видите, форма…

— Ах ты ж, сука! — сказал самый молодой и ударил.

Повели к Бражникову, к выстрелам. Прошли через поселок. Он шел впереди с поднятыми руками, и ему еще не было так страшно.

Вышли за поселок, он остановился и стал мотать головой, и затянул:

— Нет. Нет… Не-е-ет.

Его ударили в шею, и он упал на колени.

— Голову ровно!.. Ближе к нему!.. Голову ровно!..

У дороги был овраг. На его краю стояли стадом пленные, десятков шесть, и к ним подводили новых. Охраняли четверо моровцев с автоматами. Еще четверо расстреливали. Пленных ставили на колени на край оврага и стреляли с двух метров, чтобы не запачкаться кровью. Берегли патроны. Ставили по двое, один обнимал другого сзади и прижимался к нему, и две головы пронзали одной пулей, и тела падали в овраг сами или их приходилось подтолкнуть ногой, и на их место ставили новых.

— Голову ровно! — кричал моровец, добиваясь, чтобы стрелявшему две головы казались одной. — Ближе к нему!

И пленники ставили ровно голову и приближались ко второму, и обнимали крепче.

На обочине, покосившись, оставшись одним колесом на асфальте, а тремя другими уйдя в почву кювета, стоял армейский джип, и в нем сидел небритый майор с задымленным лицом.

— Голову ровно!.. Ближе к нему!

Он не отрываясь смотрел на казнь и вдруг стал орать. Хрипло и громко, на одной ноте, не отводя глаз от расстреливающих, он сидел в джипе и орал. К нему пошел другой моровец и стал его перекрикивать:

— Федорычев, хорош, успокойся, Федорычев!.. Заткните его кто-нибудь!..

Майору сунули в лицо кулаком раз, два, он не понимал, где находится, но замолчал.

Сергея втолкнули к пленникам, и он стукнулся плечом о мужчину в белой рубахе. Мужчина был стрижен, сед, и щеки его покрывало серебро щетины.