— Последний рейс сегодня, — сказал Антон. — Езжайте к Кармазину, в яшинскую сторону не суйтесь.

Хлопнул Сашку по плечу, пошел домой.

Странно — они никогда не обсуждали, кому чем заниматься. Сложилось само. Антон и Бугрим отвечали за безопасность, оружие, и оборону. Винер с Карловичем ведали беженцами, запасами и приемом в лагерь. Гостюхин натаскивал молодежь — учил драться, стрелять, орудовать ножом. На Игната упала вся хозяйственная махина — люди под его руководством клали печи и рыли выгребные ямы, валили лес и окружали лагерь рвом, и он спал не больше шести часов в сутки, но ему так было лучше.

Антон пришел домой и извинился перед Светой. Простила не сразу, только когда пообещал не пить по крайней мере пару дней, пока печень не успокоится. Отдал ей фляжку и снова пошел к КПП. По пути завернул на склад, взял бутылку вина и половину выпил сразу, а остальное прихватил с собой. Когда перебирал, тошнило. Под языком начинало жечь, и страшно болели живот и спина. Было ощущение, будто кто-то засунул в его внутренности изогнутую стальную проволоку, и шурудит ею. В моче была кровь, и каждый раз, когда он мочился, казалось, от живота к мочеточнику бежит раскаленный стальной шарик. Иногда он не выдерживал и стонал.

Светке с ее детским максимализмом казалось, проблема уйдет, стоит устранить причину. Антон пробовал не пить. Но стоило перестать подпитывать организм алкоголем, начинало болеть сердце. Он не пил два дня, рекорд последней пятилетки, не считая болезни — и на третий у него страшно схватило в груди. Его вырвало, в голове помутилось, и он стал падать, хотел схватиться за что-то правой рукой, но она онемела, и он упал, хорошо Светки рядом не было.

На КПП Миша принимал семью. Муж лет сорока, ничего не решавший, подмявшая его жена, маленькая, румяная, сын-подросток, и с ними дед в коляске. На вопросы отвечала жена. Их фамилия была Павлив, шли они из Оляльино.

— Что у вас?

— А что везде? Воды нет, света нет. Магазины закрыты, карточек не дают, каждый день то бандюки, то солдаты, всем жрать надо. Раньше плевать всем было, а сейчас соседи — евреи то, евреи се, стали со свету сживать, короче. Из пятнадцати тыщ в городе человек триста осталось, так нет вместе быть, наоборот, грызутся, зла не хватает…

Она махнула рукой.

— Можете остаться. Втроем, дед не нужен. — сказал Миша.

Они даже не успели обрадоваться.

— Как не нужен?

— В лагере нужно пахать и драться. А он — ест. И за ним руки нужны.

— Вы что говорите, — впервые заговорил мужчина, — это мой отец! Я что его, бросить должен?

— Ничего вы не должны, — оборвал Винер, — хотите оставайтесь, хотите идите.

Антон не мог выносить таких сцен, но он научился подавлять себя, понимая, что позволяет решать сердцу, а позиция Миши — правильнее и нужнее лагерю.

— Останутся. Все, с отцом! — послышалось вдруг от ворот, и Винеру пришлось подняться с места, чтобы увидеть, кто это там говорит и как его пропустили.

К ним шел седой человек с бородой, в засаленной одежде. Он был худой и взгляд его широко открытых глаз был диким, и Винер не узнал его.

— Сергей?.. — удивился Кошелев. — Серега-черт, где ты был?!

Он набросился на Сергея сильно, не рассчитал, чуть с ног не сбил. Обнял Крайнева, стал бить по плечу, а Сергей улыбался, но чуть отстранился. Антон радовался, что появился нормальный человек, а то Винер доставал уже.

— Что с тобой? Выглядишь, как… не знаю. Где ты был, бродяга? — Он взъерошил волосы Сергею, — мы тебя месяц ждали, какой, два месяца!

— Вот именно, — подал сзади голос Винер, — сентябрь на дворе, не хочешь рассказать?

— Здесь.