— Так мы не найдем ничего. Они новости трут.

— Что?

— Цензура контролирует местные медиа, от телевизора до интернета. Сейчас они все подтирают.

Две секунды, чтобы осознать услышанное. И опять загалдели разом:

— Рейтерс!.. Гугл-ньюз!.. Си-эн-эн давай!..

Ничего не грузилось. В телевизоре ведущая сообщила о начале прямой трансляции совместного визита президентов России и Белоруссии на службу в храм Христа Спасителя.

Миша бегал пальцами по клавиатуре, скакал по поисковикам, но все, что находил, было осколками новостей, отраженным эхом, и даже этого было достаточно, чтобы понять: сегодня произошел первый в стране раскол. Russia melts, — гласил комментарий западного журналиста со страницы, которую кто-то скопировал себе в блог.

— Так и должно быть… — повторял Миша, — так и должно быть… Первыми отпадают развитые аграрные регионы, которые не хотят кормить индустриальную метрополию… так и должно быть, все как по нотам…

— А что дальше, Миша? — Оля по-прежнему не видела в новости ничего страшного, но волнение мужчин передавалось и ей, а она его, в соответствии с общей женской привычкой, удесятеряла.

— Дальше?.. Если им центр сразу не даст по зубам, жестко, без разговоров, за месяц полстраны отпадет.

— С названием не очень подумали, — Карлович пытался обратить все в шутку. — Их теперь «рюриками» задразнят.

На экране была вечерняя Москва. Из-за президента улицы рядом с храмом перекрыли. Золотые купола масляно блестели в подсветке. Ведущий с кружком микрофона в петлице с воодушевлением отсчитывал минуты до появления президентского кортежа.

— Да выключите вы эту херь гламурную! — заорал Сергей.

Карлович выключил. Стало тихо.

— А еще ж радио есть, — вспомнил Игнат, — радио они не глушат?

Игнат побежал за приемником, Сергей — за телефоном. Как там Глаша и Никита?

* * *

Смысл акции был в стремительности. Все должно было закончиться к утру — стоило промедлить, дать слабину, опоздать — и могла зашататься, а там и рухнуть вся конструкция.

Москву разделили на пятьдесят районов, каждым управлял свой штаб, районные штабы подчинялись окружным, те, в свою очередь, главной сходке Союза Национального Единства, СНЕ.

Антону достался район неподалеку от дома, в Москворечье, квартал от «Седьмого континента» до перекрестка Цоя-Высоцкого.

Он одевался у зеркала, равнодушно разглядывая себя: щетина, мешки под глазами, отекшее лицо, скорее бы сдохнуть, а Ксюшка обвиняюще смотрела из комнаты, ожидая, пока он обратит на нее внимание. Не дождалась.

— Пап, ты так пытаешься доказать, что ты урод, что вот-вот им станешь.

— Рот закрой.

— Вот видишь. Но я даже не об этом. Пока ты себя жрешь, еще не так противно.

Повернувшись, он задел рукой пепельницу карамельного цвета, и она разлетелась по полу узкими кривыми осколками. Он не стал собирать, замел ногой к плинтусу.

— Я не создаю реальность, — ответил дочери, — я в ней живу. У меня выбора нет.

— Есть! Не ходи, исчезни!

Антон сел на тумбу для обуви и стал шнуровать кроссовки. Ксюша подошла ближе, стала напротив, хотела обнять, потянулась к отцу, но обожглась об его взгляд.

— Пап, миленький, пожалуйста, не ходи, ты же до конца жизни себя ненавидеть будешь…

— Да хватит!.. — заорал Кошелев, схватил девчонку выше локтей и несколько раз сильно встряхнул. — Что ты лезешь ко мне?! Я работаю, поняла?! Ра-бо-та-ю!.