Человек за камерой охнул: «Господи!..», кто-то выругался, кто-то закричал, кто-то заплакал. Камера двинулась вбок, смазав картинку, и объектив поймал жмущихся друг к другу в панике людей за линией ограждения.

— … Во время посвящения… простите, посещения молебна в храме Христа Спасителя, — нервно частил ведущий, впервые в жизни спотыкаясь губами о слова, — экстремисты напали тремя группами, одна из них перегородила…

На экране продолжалась прямая трансляция с истерически мигающим красным Live! а в нижнем углу возник маленький квадрат с хроникой покушения.

Процессия из нескольких лимузинов и десятка мотоциклов сопровождения медленно подъезжает к храму; президент, улыбаясь, выходит из машины, застегивая верхнюю пуговицу пиджака; идет к ожидающей его группе священников. К подсветке храма прибавились прожекторы телевизионщиков, и в этом вечернем блеске, в этом единении власти и веры чувствуется имперская мощь, подлинная сила; из следующей машины выходит президент Беларуси, то ли выторговавший себе отдельное появление, то ли поставленный знать свое место; за миг до того как рука президента России встретится с рукой митрополита, раздается мощный взрыв, изображение дрожит; охают репортеры, высоко и нервно кричит раненая женщина; визжа шинами, на дорогу вылетают автобусы, и через мгновение взрываются — в кабинах сидели смертники-пешки, расходный материал. К храму теперь не прорваться, дорога заблокирована, и террористы расстреливают его с двух точек. Их самих не видно, камеры выхватывают лишь опасное мельтешение, жалящее дымящие остатки президентского кортежа желтыми укусами автоматных очередей.

— Смотри, что он орет!.. — крикнул Бугрим, выставив палец в экран, где в этот момент дали изображение с лежащей на асфальте камеры.

Бугрим схватил пульт, очертил и затем увеличил сегмент картинки — молодой охранник нервно орал что-то, глядя прямо на зрителя. Из-за стрельбы его слов не было слышно.

— Выключите… Камеру… — стал повторять Бугрим за движением его губ, — они… видят нас… Прикинь, Антон? Террорюги смотрят телек, чтобы видеть, куда стрелять!

Молодой охранник на экране вскинул руку с пистолетом, но тут пуля ужалила его в шею — он крикнул, сморщился, зажал фонтан бьющей крови рукой, и, собрав последние силы, стал стрелять в камеры. Антон и Бугрим инстинктивно отпрянули от экрана. Изображение пропало и сменилось серым снегом телевизионных помех, который держали больше сорока секунд. Чтобы в это время у зрителей сложилось ощущение катастрофы, понял Антон, чтобы они почувствовали себя брошенными, и ими овладела паника.

Изображение вернулось. Ведущий потрясенно смотрел вбок.

— Так что теперь будет? — растерянно спросил он у кого-то в студии: на него шикнули, и он снова посмотрел на зрителя, по привычке улыбнувшись. Улыбка выглядела жалко.

— Нам только что стало известно, что жизнь президента вне опасности. Террористы уничтожены. Кадры с места событий, пожалуйста…

Картинку дали не сразу. Теперь монтировали в другом темпе — меньше склеек, длинными кадрами, на средних планах. Президент без пиджака, рука обмотана бинтом с проступающей кровью, бледный и решительный, идет к дымящемуся микроавтобусу, откуда в него стреляли. Теперь это место ярко освещено и не кажется страшным. На обугленных трупах шипит, лопаясь пузырьками, пена из огнетушителей.

— Чем же их поджаривали так? — спросил Бугрим, нервно почесывая щеку. — Из гранатометов, что ли, херачили? Теперь и не разобрать, кто…

Оказался неправ. Вместе с президентом камера нырнула дальше и увидела из-за его плеча в белой рубашке тела еще шестерых нападавших — их оттащили и сложили рядком у бордюра.

— Я хочу сделать заявление, — сказал президент.