— Я хочу сделать заявление, — сказал президент.

Ожидая, пока репортеры займут удобную для съемок позицию, он поежился — то ли от пережитого стресса, то ли от холода наступающей ночи. Кто-то подал ему одежду — это оказалась черная куртка штурмового подразделения ФСБ с желтой флуоресцентной аббревиатурой ведомства на груди и рукавах.

— То, что произошло сегодня, бросает вызов нашей стране, нашему народу, нашей культуре. Жестокий и коварный враг посмел напасть на нас в самом сердце нации, на пороге нашей национальной святыни, в месте, священном для каждого русского человека. Подверглось надругательству все, что для нас дорого, близко и свято. От лица всего русского народа я заявляю — с Россией нельзя разговаривать на языке насилия, угроз и шантажа. Враг пытается погрузить нашу страну в хаос. Время, которое пришло, будет временем тяжелой борьбы, горьких утрат, временем опасности. Но бросивший вызов почувствует силу нашего гнева! Как сказал наш великий предок, кто с мечом к нам придет, от меча погибнет. Я хочу сказать народу, доверившему мне власть, и тем, кто на эту власть покушается… Я клянусь отдать все силы этой борьбе!

За спиной президента в кадре появился молодой мужчина в костюме с порванным плечом, всклокоченными волосам и кровавой ссадиной на лбу, пресс-секретарь. Он хотел что-то сказать президенту, но охрана не пустила его. Он стал настаивать — президент обернулся и коротким кивком успокоил охрану. Молодой человек приблизился к президенту и взволнованно зашептал ему на ухо.

Президент обернулся к камере. Лицо его побледнело и вытянулось.

— Мне сообщили, что от нанесенных террористами ран скончался мой друг и лидер своего народа, президент Республики Беларусь. Этот великий человек отдал самое дорогое, что у него было, свою жизнь, служа народу. Мы никогда не забудем этой страшной и великой жертвы. И я не успокоюсь, пока не будут похоронены все, кто стоял за сегодняшним покушением!

В уголке его глаз блеснуло.

— Вместе с братским белорусским народом мы скорбим об утрате лучшего из ее сыновей.

Через несколько мгновений он скрестил руки перед собой на груди буквой Х, так, чтобы кулаки упирались в плечи, давая понять, что съемка закончена. Изображение застыло в стоп-кадре, съежилось до четверти экрана, и президент, скрестивший руки, уплыл за правое плечо диктора. Картинка получилась мощная — лицо президента было мужественным, почти свирепым, через бинт на руке просачивалась кровь, а в глазах, блестящих слезой, уместились и гнев, и скорбь. Руки, сложенные на груди андреевским крестом, придавали ему вид жреца.

— Как говорится в совместном заявлении пресс-центров МВД и ФСБ, покушение было спланировано и осуществлено радикальной исламистской группировкой «Джаафар», — читал диктор с телесуфлера, — которая в последние годы считается одной из наиболее…

— Почему муслимы? — поинтересовался Антон.

— За исламистов удобнее прятаться, — пожал плечами Бугрим. — С одной стороны, не возникает сомнения, что они на такое способны. На то и муслимы, чтобы стрелять и взрывать. В их мотивы лезть никто не будет, достаточно бороды и Корана в машине. А с другой — они слишком размыты. Слишком транснациональны. За их спины можно кого хочешь вписать, по очереди, хоть в стране, хоть за пределами. Быдляк уже сигнал получил: виноваты черные. А верхушке осталось выбрать, на кого бирку повесить. Или мы с Китаем против Америки, или с индусами против Китая, или с Америкой против тех и других. Скоро до нас доведут, кто рулит «Джаафаром».

Прошло десять минут. Ведущий повторял то же самое, по кругу, и они сделали тише. Бугриму позвонили.

— Бугай, здорова!.. — звонивший был пьян и орал громко. — Земляк твой, узнал?.